<p>Иван Булавин</p><p>Секта</p><p>Глава первая</p>Огонь пылал каким-то чужеродным светом, кроваво-красное пламя переливалось синими всполохами, разгоняя непроглядную тьму безлунной ночи. Отблески пламени отражались на лицах… не лицах, обезображенных безумием рожах собравшихся. Их было двенадцать, холёные упитанные морды, в отличие от охраны они не прятали лица под капюшонами, только странные серые балахоны, рукава которых спускались до земли. Глаза их горят, словно угли, и не понятно, отражается в них пламя костра, или это естественный блеск глаз чудовищ.
Алтарь, большая каменная плита с нанесёнными на неё магическими символами, это не буквы, а если и буквы, то такого языка я не знаю. Один из собравшихся, видимо, старший жрец, делает знак охране. Огромные фигуры в балахонах, на этот раз коричневых и с капюшонами, полностью закрывающими лица, оживают и хватают Лену, жена моя едва держится на ногах, голова разбита, а длинные светлые волосы, которыми она так гордилась, от крови слепились в бесформенный колтун. Ещё у неё сломана нога, но это уже неважно. Охранники так сильны, что просто несут её над землёй.
Я пытаюсь помочь ей, но не могу даже встать, пытаюсь закричать, отвлечь их внимание на себя, чтобы дать ей возможность сбежать. Она никуда не убежит, нога сломана, но пусть хоть проживёт подольше, хоть на минуту, на две…
Сломанная рука отчаянно скребёт сухую траву, а из горла вместо крика вырывается только хрип, да ещё выплёскивается густая тёмная кровь. У меня сломаны рёбра и повреждено лёгкое. Наверное. Мне и самому жить осталось недолго, но и теперь я хочу её спасти. Но не могу. Перед глазами всё плывёт, накатывает беспамятство. Главный жрец поднимает кинжал, но он пока не убивает её. Ему нужна кровь, нужна боль, нужны мучения жертвы. Одежды на ней нет, только бельё, что насквозь пропиталось кровью, став из бежевого красным, кончиком кинжала он режет ей кожу, на руках, на лице, на шее. Кровь стекает струйками на алтарь, остальные уже давно поют какую-то песню, но в голове такой кавардак после травмы, что слов разобрать не могу, только монотонный гул. Всё, что я теперь могу, — это смотреть. Смотреть и запоминать. Это не духи, не черти, не демоны из Преисподней. Это люди. Я не смогу им помешать сейчас, Лена умрёт, и мои друзья тоже. Они все умрут. А я, волей судьбы избежавший общей участи, могу только запомнить. И отомстить. Если выживу после всех травм. А если не выживу, вернусь из Ада, продав душу их хозяину, но всё равно отомщу.
