Юлия Викторовна, недалекая и озлобленная, была одним из самых жестоких взрослых в коммуне. А будучи еще и дочкой Главного, она вовсю пользовалась своей вседозволенностью. Я всегда старалась держаться от нее подальше, но это было не в моей власти.
За разные провинности нас часто били. Одна девочка пила чай, держала кружку рукой с отставленным мизинцем. Юлия Викторовна с размаху ударила ее по руке и по лицу. Чай пролился и обжег девочку. Нам говорили, что пальчик отставляет только «псевдоинтеллигенция», мы же должны ее истребить, а миром должен править пролетариат, рабочие люди.
– О чем сегодня думала?
– Ужасно, что умер наш Брежнев. Как же мы будем жить дальше?
Как ни удивительно, но после смерти Брежнева, с 1982 по 1985 год, для нас настали самые лучшие, раздольные времена. Группа «вышла из тени», приобретя официальный статус и высокое положение и урвав право работать и заниматься «научной деятельностью» как в Ленинградском вычислительном центре, так и в Ленинградском институте информатики АН СССР. А в центре города, на территории Александро-Невской лавры, группа открыла официальную клинику. В нее съезжались лечиться от запоев, шизофрении, олигофрении, наркомании, а также снимать стресс и представители творческой элиты, и партийные функционеры.
А попутно они отдавали своих детей для медицинских опытов по выведению новой популяции сверхздоровых, сверхумных и психически стабильных детей, которые при всем при этом продолжали скитаться по стране.
В эмиграции вдруг бросается в глаза то, что было незаметно на родине. На родине все говорят и пишут по-русски, поэтому многое размывается и остается незамеченным. Ты как рыба в огромном океане, где вода везде примерно одинаковая. А в Европе, когда ты вынужден переключаться с языка на язык, постоянно приходится делать мысленный перевод. В таком режиме ты, шаг за шагом, осознаешь, что твой русский был «грязным». Все становится очевидным, когда ты вынужден переводить эту «грязь» на другие языки: она же непереводима. Чтобы сделать свой язык более легким для перевода, я начала следить за словами и заметила, что постепенно отказалась от сленга, жаргона и мата. И поняла, что мой русский, на котором я говорила раньше, до эмиграции, состоял из сленговых штампов и огромного количества матерных слов.
Я задумалась над тем, откуда это у меня. Первое, что пришло в голову: в секте мат считался языком трудового народа, и уже ребенком я его старательно осваивала. Пример брала с окружавших меня взрослых; мне нравилось повторять их слова и выражения. Никто никогда меня за это не укорял, наоборот, такое копирование поощрялось.
Забегая вперед, скажу, что моя мама еще в секте развелась с моим папой, но практически сразу после выхода из нее вышла замуж за человека, с которым в секте и познакомилась. Он был (и до сих пор является) представителем той прослойки общества, которое в России принято считать элитой. Но и там мат практиковался постоянно. Иногда я думаю, что мат в России приобрел особую популярность во времена сталинских репрессий и тотальной слежки – в качестве шифра и закодированного языка между людьми, чтобы кагэбисты за прослушками не понимали точного значения слов.
Со времен моего детства я значительно преуспела в освоении матерного языка, благо на нем говорили все вокруг. И интеллигенция, и неинтеллигенция. Странные вкрапления русского мата можно было услышать даже в таджикской, узбекской, киргизской речи. Я даже, наверное, чаще слышала русский мат от азиатов, чем от русских. Азиаты беззастенчиво его вставляли в свой язык, так же как и всякие новые слова. Звучало это примерно так: «Тара там бычьюк мукчу паровоз сука бляд мукол тыкыл полиэтилен хуйна пришёл Ахмед колонн газета правда колон киоск Гюльчатай ыкыл чайхана ебтвоюмат».
На территории СССР мат был вторым государственным языком.
Я вдруг подумала, что совсем не знаю, что продавалось в магазинах во времена Советского Союза. Происходящее до моего попадания в секту я вообще плохо помню, только какими-то вспышками, а образ жизни в коммуне не предполагал походов в магазины. Когда я вышла из секты, уже началась перестройка, и магазины стремительно пустели. Впрочем, раз они пустели на моих глазах, то, возможно, я все-таки застала остатки советского «изобилия». Но если кто-то сейчас утверждает, что это было изобилием, у него точно проблемы с головой. Это неправда.
