Вдруг! Слышит старица, как мужской молодой звонкий голос негромко, умилительно продолжает читать с того места, на котором она сама только что остановилась.
От удивленья открыла она глаза, позабыв даже, что они и не видят уже почти ничего, и увидела чисто, как будто глаза у неё снова детски ясными стали, что стоит она в просторном храме, на два придела столпами с иконами разделённом, в полумраке, освещаемом лишь лампадами и свечой в руках молодого монаха, читающего на аналое Псалтирь.
Где-то далеко впереди чуть заметно поблёскивала позолота иконостасов.
По периметру храма, вдоль стен и между столпов, разделяющих храм на приделы, стоят большие кресла-стасидии, с резными навершьями и высокими подлокотниками, на которые можно опираться руками, стоя внутри самой стасидии, подняв на петлях сиденье. В некоторых из этих стасидий виднелись тёмные рясы и клобуки монахов, стоящих или присевших на опущенные сиденья, со склонёнными в молитве головами и ритмично двигающимися в руках чётками.
Тонкий аромат то ли ладана, то ли какого-то другого нежного благоухания витал в пространстве храма.
Чтение кафисмы закончилось.
Прочитали «Верую», «Трисвятое» по «Отче наш».
Из алтаря тихо донёсся старческий слабый голос, возгласивший: «Яко Твое есть Царство, и Сила, и Слава»…
И вот, после мгновенья полной тишины, как бы издалека, из глубин монашеских сердец, тихо полилось умильно-проникновенное:
«Се, Жених грядет в полунощи…
И блажен раб, его же обрящет бдяща…
Недостоин же паки, его же обрящет унывающа…
Блюди убо, душе моя…
Не сном отяготися…
Да не смерти предана будеши…
И Царствия вне затворишися…
Но воспряни, зовущи…
Свят, Свят, Свят еси Боже…
Богородицею помилуй нас…»
И такая внутренняя боль за своё недостоинство, такая искренняя надежда на милосердие Божие, такая сила покаяния и сокрушения сердечного слышались в этом едином в многоголосии звучании, что старица замерла, вся отдавшись этому взлетающему ввысь потоку молитвы, влилась своим сердцем в этот проистекающий из других монашеских сердец поток, растворилась в нём и всем существом ощутила ту тихую блаженную радость, которую испытывала много лет назад девочка Машенька стоя на крылосе с сестрами святой обители Боженькиной Матушки!
Старица тихо опустилась на колени, и из её глаз потекли давно забытые детские счастливые слёзы.
Сколько продолжалось это блаженное состояние, она не помнила, полунощница уже закончилась, пролетела на лёгких крылах молитвы Утреня, начали читать Часы.
Мать Селафиила очнулась оттого, что кто-то теребит её тихонько за плечо. Она подняла голову.
— Ты здесь чего делаешь? — встревоженно бормотал ей на ухо маленький старичок с одним глазом, в каком-то несуразно растрёпанном монашеском подряснике, безрукавке-полурясе, выцветшей и заштопанной и в помятой выгоревшей войлочной камилавке, из-под которой во все стороны торчали жидкие перья седых волос. — Ты же баба, вам же сюда нельзя!
— Прости, отче! — поклонилась ему в ноги схимница. — Я молилась у себя в келии перед Иверской иконой…
— Ясно! — вздохнул тот. — Раз Всесвятая допустила… Но ты хоть благословения-то у Неё попроси здесь бывать! Нельзя вам, бабам, здесь без благословенья-то Матушки нашей — Игумении горы Афонской, хоть ты и монашка! Не положено!
— А разве я могу спросить благословенье у Самой Матушки Божьей? — поразилась старица. — Как это можно сделать?
— В другой раз скажу, в другой раз, — забормотал монашек-старичок, оглядываясь, — вон уже благочинный Кузьма идёт, щас опять меня из церквы вытурит! Иди, давай!
Он тихонько подтолкнул мать Селафиилу в плечо и с поклоном повернулся к подошедшему к нему монаху с седеющей кудрявой бородой.
— Что-то ты, отец Михей, опять сам с собой во время службы разговорился! — грозно зашептал старичку подошедший монах. — Братию от молитвы отвлекаешь!
— Прости дурака, отче, прости дурака! — закланялся старичок, бормоча под нос извинения.
— Ладно! Иди в свой угол молиться, после службы подойдёшь ко мне за епитимией, — тихо буркнул благочинный и пошёл к своей стасидии.
— Иди, иди! — тихонько махнул рукой наблюдавшей всё это старице отец Михей и с улыбкой подмигнул ей своим единственным глазом.
В следующее мгновенье мать Селафиила увидела перед собою Иверскую икону, затем и всю полку с иконами в своей келье, затем её взор погас, и обычная слепота вернулась к ней.
— Ну, что ж, — спокойно отреагировал отец Димитрий на взволнованный рассказ старой схимницы о молитве на Полунощнице с афонской братией, — раз этот отец Михей сказал, что в другой раз скажет, вот в другой раз и спроси!
— Подождите, батюшка, — пыталась уложить в сознание не укладывающиеся там события, — вы хотите сказать, что мне надо опять оказаться там и спросить отца Михея, как получить благословение Пречистой Богородицы посещать Афонскую Гору?
— Именно так и говорю, мать Селафиила! — согласно кивнул состарившийся, худой, как тень, духовник, — если Матерь Божия благословит, то тогда ты там, может быть, и наставников себе обретёшь, мне-то больше нечему тебя научить, впору самому у тебя учиться…
