1. Язык древнеогузских и древнекиргизских, т. е. орхоно-енисейских памятников.
2. Древнеуйгурский язык[138].
В соответствии с классификацией С.Е.Малова, надписи на орхонских памятниках сделаны на «огузском языке»[139].
Из этого следует вывод, что либо огузы и были тем народом, который по названию «правящего Дома» китайцы именовали тугю, либо народ «тюрк», что невероятно, если это был народ, говорил на языке народа «огуз» с легкими уйгурским акцентом.
Выступления тюрок-огузов и других тюркских племен против правящей верхушки в период Второго каганата достаточно легко объяснимы. Нельзя не согласиться с В.В. Бартольдом, который, в частности, пишет (в общетеоретическом плане): «Кочевой народ при нормальных условиях не стремится к политическому объединению; отдельная личность находит себе полное удовлетворение в условиях родового быта и в тех связях, которые создаются жизнью и обычаями между отдельными родами, без каких-либо формальных договоров и без создания определенного аппарата власти. Общество располагает на этой стадии развития народа такой силой, что не нуждается для этого в поддержке со стороны властей... Ханы берут власть сами, никем не назначаются и не выбираются; народ или народы только примиряются с существующим фактом, часто только после тяжелой борьбы, и объединение под властью хана его собственного народа (курсив наш. — В.З.) часто бывает связано с более продолжительным кровопролитием, чем потом походы кочевников, с ханом во главе, на культурные земли; эти походы и связанная с ними добыча — единственный способ примирить народ с установлением ханской власти»[140] (курсив наш. — В.З.).
Сформулированные В.В. Бартольдом положения объясняют поведение огузов, киргизов, тюргешей и т. д. в тот период, когда Ильтериш пытался воссоздать Восточный каганат, как и то обстоятельство, что практически сразу после объединения начались набеги на Китай[141].
В промежутках между набегами или при невозможности их совершения единственным способом обеспечения политической стабильности государства и личного обогащения для правящего клана было получение дани с входивших с состав государства народов и племен. Бильге-каган на памятнике Кюль-тегину передает эту мысль следующим образом: «...тюркский народ..., когда (лишь) посылаешь караваны (за подарками, т. е. за данью), а сам обитаешь в Утукенской черни[142] (у Х.Н. Оркуна — в Утукенских лесах. — В.З.)..., то ты можешь жить, поддерживая вечный племенной союз»[143]. Обращение «тюркский народ» носит в данном случае абстрактный характер. Конкретно же имеется в виду правящий клан и, возможно, родовое племя. В течение большей части истории Второго каганата условия для существования тюркских племен и народов были тяжелыми. Они были голодными и раздетыми, как отмечал сам Бильге-каган (соответствующий фрагмент текста был приведен выше). В таких условиях уплата дани ставила племена на грань физического выживания. Этим и объясняется периодическое прекращение выплаты ими дани и стремление выйти из состава государства. Независимость от тех, кому нужно было платить дань, означала улучшение условий жизни. Только один народ никогда не выступал против правящего клана — собственно сами тюрки, что в свете вышеизложенного не может не казаться странным, если такой народ, а не родовое племя, действительно существовал.
Что еще могло служить причиной, не способствовавшей сплочению тюркских племен вокруг знаменитого правящего клана «тюрк», причиной, превратившей в «титульный» народ каганата его «вторую опору», то есть огузов? Такой причиной, помимо отсутствия собственно народа «тюрк», могли быть и, на наш взяляд, были те перемены, которые происходили в правящем клане на этническом и ментальном уровнях.
Почти все каганы Тугю состояли в близком родстве с китайскими императорами. В китайской летописи говорится, что первый ильхан Тугю Тумынь (Бумын-каган) «просил о браке у западного Дома Вэй. Вынь-ди согласился и в ... 551 г. выдал за него Чан-лэ царевну»[144]. Третий по счету каган Тугю Мугань в 568 г. выдал свою дочь за китайского императора из Дома Чжоу[145].
С четвертым каганом Тобо Срединное государство заключило союз мира и родства (курсив наш. — В.З.). Летопись также сообщает нам, что в период правления кагана Тобо в столице Срединного государства постоянно проживало до 1 тысячи тугю, и что их содержали «с отменными почестями», и что они носили «шелковое одеяние». У нас не взявает сомнений, что эта тысяча человек, одетая в шелк, в те времена, когда он ценился на вес золота, была знатью тугю, представителями разросшегося клана и, может быть, родового племени. Следуя примеру своих каганов, хотя в летописях на это нет прямых указаний, часть постоянно проживавших в китайской столице тупо могла вступить в брак с дочерьми знатных китайских фамилий. Во всяком случае, со стороны кагана тюрок к этому не было препятствий. В летописи отмечается тяга кагана Тобо ко всему китайскому и говорится, что он «сожалел, что не в Китае родился»[146].
