Кирилл повернул голову и понял, что Егор видит то же самое. Ему стало стыдно, что он знаком с этими паскудами и называл их друзьями, считал нормальными чуваками. Стало стыдно, что эти козлы надругались над ним на глазах у самого замечательного человека, опустили до уровня плебея. Ах да, «связываясь с изгоем, ты сам становишься изгоем». На хуй этих уродов! Ничего с ними больше общего! Никогда!
На секунду внутренний голос воззвал к гласу рассудка, призывая не терять разум, не закапывать себя в навозе ради деревенщины, которому нужны лишние рабочие руки, но Кирилл его мигом заткнул — не сметь указывать!
— Тебе надо сходить туда, — Егор ни взглядом, ни интонацией не выказал злорадства. Наверное, в его арсенале и не было такой эмоции. Только участие и сочувствие.
Кирилл и сам понимал это. Но колебался. Страх, что хрупкое взаимопонимание с Рахмановым лопнет как мыльный пузырь, стоит только им отдалиться друг от друга дальше, чем на два метра, рос в нём.
— Сходи со мной, — наконец попросил он, сгоняя муху с загорелого плеча Егора, прежде чем тот успел согнать её сам.
— Зачем? Сходи один, а я пока приведу корову.
— Сходи. Пожалуйста, — взмолился Кирилл, хватая его руку в смятении. — Я боюсь, что после ты закроешь дверь перед моим носом.
По опущенному, извиняющемуся взгляду Егора, по прикусыванию нижней губы, которое он даже не контролировал, Калякин с болью понял, что такой исход вполне возможен. Но он трусливо сделал вид, что не заметил неприятной правды, и продолжил:
— Или давай сначала за коровой сходим, а потом ко мне.
— Хорошо, — сказал Егор и направился налево к дому Пашкиной бабки. Наискось было метров двадцать. А ещё через тридцать находился дом банкирши. Ещё несколько дней ей гулять в столице, а вернётся… Только бы Егор не трахал её! Кирилл догнал его. При уменьшающемся расстоянии стал виден ещё один сюрприз, оставленный приятелями — иномарка стояла практически на ободах.
— Блять! — Кирилл обошёл машину, надеясь, что просто выкручены золотники, но нет… — Проколоты! Блять! Суки! Найду, убью! Пидорасы!
Он осёкся, взглянув на Рахманова. Тот, по своему обыкновению, взирал на происходящее отстранённо. Если бы подобная беда случилась с ним, наверняка не стал бы орать и клясть всех на свете, а принял как очередное испытание судьбы, ниспосланное свыше. Стиснув зубы, всё бы преодолел, исправил, полагаясь на какую-то свою справедливость. Жаловаться при парне, посвятившем себя матери-инвалиду и младшему брату, было неуместно: что значат проколотые колёса в сравнении с его несчастьями?
— Извини, Егор… Три колеса… Дело поправимое. Шиномонтаж есть поблизости?
— В городе.
— Блять, далеко. Ладно, придумаю что-нибудь. — Кирилл принялся собирать вещи с машины в найденную около неё сумку. Трусы, майки, рубашки, футболки, шорты, свитер… двое трусов и россыпь носков снял с веток. Принадлежности для бритья, кроссовки, зубная щётка, расчёска и всякая мелочь валялись на притоптанной траве в радиусе трёх метров. Там же он нашёл бумажник и книжку с водительскими документами, открыл их — всё было на месте. А на лобовом стекле напротив пассажирского сиденья почти бесцветной жирной субстанцией был нарисован смачный хуй с яйцами, и рядом подписано «валить пидоров». На дворники дружки натянули презервативы, вроде бы не использованные. Олигофрены. Кирилл надеялся, что Егору не видно этого безобразия: не хотелось огорчать его и позориться самому.
Он встал с набитой сумкой перед Рахмановым. Было ясно, что из дома Пашкиной бабки его уже изгнали, но и Егор к себе официально не приглашал. Приглашение в дом рассматривалось бы согласием на начало их отношений, а Егор, бесспорно, до сих пор пребывал в раздумьях. В нём больше говорили жалость, доброта, чем страстное желание крутить любовь с городским быдлом.
— Пойдём, — после тягостных минут молчания произнёс Егор и первым пошёл к своему дому. Кирилл ветром понёсся за ним. В который раз за половину дня его душа возликовала, вознеслась к небесам! Вот оно, вот оно, согласие! Вот оно, молчаливое признание в неравнодушии! Господи, как же хорошо! Кирилл пристроился рядом, переступал торчащие из укатанного щебня камни и тоже ничего не говорил, только улыбался как дурачок. Такого сопливого романтизма он за собой никогда не наблюдал. Бабочки в животе, ах, эти бабочки в животе — как же хорошо, когда тебя тоже любят!
38
Корову привели, когда на Островок стали спускаться сумерки. Температура воздуха понизилась на несколько градусов, проснулись сычи и летучие мыши. Только благодаря им, сверчкам и цикадам деревня не казалась вымершей. Зорька шла послушно, тонким пояском хвоста с кисточкой отбивалась от слепней, вымя почти волочилось по земле, задевало высокую траву. Она зашла прямиком в сарай и протяжно замычала, требуя дойки. За стеной в свинарнике хрюкали поросята.