Кирилл сел. Он просто не мог удержаться на ногах. Опустился боком на стул, локти положил на холодную хромированную спинку, ладонями подпёр лоб. Безвыходность ситуации давила на него, мысли лихорадочно бегали и ни одна не давала хоть чего-то похожего на ответ.
— Вы не можете так поступить, — блуждая взглядом по узору на паркете, проговорил Кирилл.
— Можем, — в один голос сообщили предки. И оба сказали это твёрдо, решительно. Они были готовы к любым жёстким и даже жестоким мерам. Их целью было оградить единственного сына от порочащих его честь и достоинство связей, защитить семью от позора, и в этой борьбе хороши любые средства. Кирилл знал их характер и всей душой ненавидел.
Он вскинул голову.
— А где, по-вашему, Андрею жить несколько месяцев? Одному в глухой деревне? Осенью и зимой? Там волки, наверно, водятся!
— Пусть его родственники заберут, — невозмутимо ответил отец.
— У него нет родственников! Только Галина и Егор! Мишаня же его не заберёт?!
— Тогда поживёт в реабилитационном центре для несовершеннолетних. В их районе же есть такой? Они везде есть.
— Есть, — подтвердила мать, и Кирилл задался вопросом, а не проверяла ли она его наличие?
— Вот и весь вопрос. Пусть обратятся туда, в центрах обычно не отказывают. Поживёт там, ничего с мальчиком не случится.
— Но это бесчеловечно! — вскочив, закричал, маша руками, Кирилл.
— Какая тебе нужна человечность? — посмеялся над ним отец, Кирилл не заметил и этого тона.
— Простая, обычная человечность! Пожалеть ребёнка! Приютить сироту!
— Кирилл, — попыталась вразумить его мать, — реабилитационные центры для того и созданы…
— А вы для чего созданы? Вы для чего? Взрослые люди? — Кирилл метался по кухне, хватался за голову, размахивал руками. Блюдо в духовке вкусно пахло, заполняя сочным мясным ароматом всю квартиру. — Вы бы и меня в детдом отдали? Отдали, если бы это помешало вашей карьере!
— Закрой рот и успокойся, — прорычал отец. — Всё равно по-твоему не будет. Притащишь сюда пацана, я сам его сдам в детдом как беспризорника. Будешь втихую своевольничать, сядешь под замок без телефона и интернета. Мы договаривались — Рахмановы получают деньги на лечение, ты забываешь об этом парне. Забываешь про всё, что случилось этим летом, возвращаешься к нормальной жизни. Так будет лучше для тебя. Сейчас ты молод, жизни не понимаешь, а потом скажешь нам спасибо, что вовремя вытянули тебя из болота. Ты не гомосек, ты просто зажрался. Потом поблагодаришь, что мы тебя удержали от пропасти. У них своя жизнь, у тебя своя, и человечность тут ни при чём.
Кирилл смотрел на них. Отец — взрослый, сорокачетырёхлетний мужик, бизнесмен, областной депутат, в выглаженных рубашке и брюках, глава семейства. Мать — вся из себя красавица и светская львица, в духовке которой запекается мясо. Да, к этой паре человечность не имеет никакого отношения, на их лицах не отражается ни капли сочувствия попавшим в беду людям, в их глазах нет бескорыстного желания помочь. Хотя, о чём это он? Неужели он не знал всего этого раньше? Неужели он не был им достойным сыном — плейбоем, мажором и транжирой? Но нельзя же не замечать очевидного! Нельзя же всю жизнь прожить чёрствыми!
В случае его матери и отца — можно.
Кирилл понял, что, сколько ни доказывай свою правоту, ему не пробить железобетонную стену их бессердечия. Бессилие усилило его ярость. Только из открытой агрессии трансформировалось в холодную злобу.
— Хорошо, если по-моему не будет, будет по-вашему. Андрея к себе не возьму, но не надейтесь, что я его брошу. Если он не будет жить здесь, я буду жить с ним и на хуй мне ваш институт, учитесь там сами!
Он хотел выйти из кухни, но стоявшие в дверном проходе предки, не сговариваясь, сомкнули плечи. Отец схватил его футболку в кулак и дёрнул на себя. Кирилл чуть не упал от резкого рывка, а, вернув равновесие, наткнулся на перекошенное гневом лицо. Пылающие глаза прожгли в нём дыры.
— Только попробуй бросить институт! — заорал отец. Из его некрасиво кривящегося рта летела слюна, попадала Кириллу на щёки, подбородок. — Я всю деревню перетряхну, тебя найду и самолично за парту посажу! Не захочешь — я тебя в военкомат отведу и кирзовые сапоги надену! Может, армия из тебя человека сделает!
— Из вас бы кто-нибудь людей сделал! — в ответ заорал Кирилл, с его губ тоже полетела слюна.
— Кирилл, мы тебе добра хотим, — вставила свои пять копеек мать.
— Добра он не заслужил! Пидорас! — Отец отпустил футболку и попытался ударить Кирилла: отвесить оплеуху или пощёчину, что именно, осталось неизвестно, потому что между ними втиснулась мать, удержала замахивающиеся руки.
— Саш, перестань! Это тоже не метод!