О приближении подмоги Кирилл услышал до того, как увидел спускающийся в овраг со стороны деревни «ижак». Под горку рёв мотоцикла чуть ослаб, но всё равно забивал читаемый Бастой рэп.
Калякин выключил магнитолу и обратил взор на байкера, уже подъехавшего к грязной луже и лихо разворачивающего «Юпитер» задом к машине. На Егоре были его растянутые рабочие шорты и футболка, на ногах — высокие, почти по колено резиновые сапоги.
— Вот это я понимаю — настоящая деревенская обувь! — открыв дверцу, громко сказал Кирилл. Сердце радостно билось в предчувствии скорого вызволения из грязного плена, тянуло дерзить, доминировать и демонстрировать крутизну.
Егор на восторженное замечание горожанина ухом не повёл. Подошёл — руки на боках, как обычно сдержанный, сосредоточенный, ни улыбки, ни слова, ни лишнего взгляда. Узкие бёдра, острые локти, длинные чёрные волосы. Из-под сдвинутых бровей он смотрел чётко на увязшее по середину диска левое переднее колесо, оценивал ситуацию. Так он казался взрослее своего возраста и умнее тоже. Этаким Иваном-крестьянским сыном, которые всегда вытаскивают из передряг безмозглых и жадных до приключений принцев.
— Что скажешь? — спросил Кирилл.
Егор перевел взгляд почему-то на его ноги внутрь салона и молча пошёл к мотоциклу. Откинул брезент с люльки. Оттуда показались рукояти двух лопат, какие-то мешки, ещё что-то, но Егор наклонился и достал с пола пару резиновых сапог серого цвета. Подошёл с ними к краю лужи. Протянул руку.
— Лови. Должны налезть.
Сапоги метнулись вперёд — расстояние не превышало метра, — Кирилл вытянул руки и неуклюже поймал.
— Ну хорошо, надену, — сказал он, сбрасывая шлёпки. Кое-как изворачиваясь под рулём, всунул ноги в сапоги, те немного жали, пришлось поджимать пальцы. — Сойдёт.
Кирилл повернулся, осторожно опустил левую ногу, измеряя глубину. Ступня достигла скользкого дна, грязь доходила до середины голенища. Но уже вторая нога провалилась едва ли по щиколотку — закономерно, что глубина варьировалась.
Аккуратно, одним широким шагом или, как говорили в детстве, великанским, Кирилл перешагнул глубокую часть, а вторым выбрался на траву.
— Сколько я тебе буду должен за помощь? — язвительно спросил он.
— Я ещё не помог.
— И всё же?
— Нисколько. Не всё меряется деньгами, — добавил Рахманов отстранённо, а потом вдруг повернулся и заглянул в глаза своими огромными чёрными глазищами, что у Калякина перехватило дыхание. Но исказившееся за годы потребительского существования мышление сделало неправильные выводы — сельский пидорок влюбился в него. И он открыл рот, чтобы посмеяться, но не смог, духу не хватило. И Егор уже отвернулся и деловито озирался, исследуя местность.
— Какой привод?
— Передний…
— Траву, камни — под колёса, — проинструктировал Рахманов и сам подал пример, сорвав охапку толстых стеблей росшего рядом с лужей репейника, прямо с лопухами, и уложил перед ближайшим к нему колесом. Повернулся за следующей охапкой. Кирилл, уже натрудившийся подобным образом на конопле, уставший, без всякого усердия наклонился за мелкими камнями, однако присутствие трудолюбивого, никогда не ворчащего Егора будило в нём что-то новое. Кирилл, меся грязь, подошёл к машине и ссыпал камни, которые тут же скрылись под толщей тёмно-коричневой жижи. Он выпрямился.
— Извини, я вёл себя по-свински. У меня привычка такая.
Орудовавший возле противоположного колеса Егор не отреагировал, с сосредоточенным выражением лица закидывал траву, отворачивался, рвал другую, так что большинство времени Кирилл видел только его спину. Гордый какой! Или просто хочет побыстрее разделаться и разойтись по своим домам? Но всё равно странный он.
Кирилл взял ещё камней, руки испачкались влажной землёй, грязь набилась под ногти. Он кинул ношу в грязь и снова посмотрел на работающего намного усердней Рахманова.
— Слушай, но почему ты всегда молчишь? Тебе что, трудно ответить? Поговори со мной!
Егор сунул траву в грязь и разогнулся. Устремил смелый презрительный взор, с явным намерением сказать правду, даже зная, что этим навредит себе.
— Мне не о чем с тобой разговаривать. Ты позор нашего поколения. Из-за такого быдла, как ты, нашей стране никогда не видать нормального будущего.
Кирилл задохнулся от негодования, тем не менее срывая траву и швыряя под колёса.
— Я позор? Это ты позор — пидор! Вы, пидоры, разлагаете нашу страну! Правильно вас раньше на лесоповал ссылали! Мужик с мужиком… фу, блять!
— Я ничего не буду доказывать — бесполезно.
— А что здесь доказывать? Вы в жопу ебёте друг друга!
Егор остановился. Его бездонные глаза блестели в лучах заката, чёрная прядь упала на лоб, делая совершенным то, что и без этого было необычайно красиво.
— Ты когда-нибудь любил?
Кидавший по одному камешки Кирилл тоже остановился, с занесённой для броска рукой. Вопрос не застал его врасплох, он всегда знал на него ответ. Собирался поднять на смех, заявить, что не любил и эти сопли для дураков, но вдруг неожиданно для себя понял, что это будет враньём, и, испугавшись этого внезапного осознания, он всё равно ответил отрицательно.
— Нет, конечно, не любил.