— Пойдём, чего сидишь? — подогнал Кирилл, вылезая, хотя, конечно, он предпочёл бы, чтобы хозяин этой избушки оставался в машине веки вечные. Но Пашка, конечно, выбрался из машины.
— Ремонт надо делать, — деловито проговорил он, обходя «Тойоту» и двигаясь к калитке. Вот крику-то сейчас будет! Заранее уши вянут. Но исправить что-либо к его возвращению частично было невозможно, частично лень. Главное, конопля была в порядке, а остальное хуйня.
Пашка уже скрылся во дворе, Кирилл покрутил головой, разминая шею, и устремился за ним. Сразу за забором территория была нормальной, разбросанный ещё во времена царя Гороха хлам к числу грехов не причислялся. Пашка между тем прошёл мимо веранды, обогнул сарай и попал к туалету. Остановился. Следовавший по пятам Кирилл тоже остановился.
Картина была маслом. Хотя, если быть точным, то говном. Дверь деревянного туалета уже несколько дней была распахнута, там, где была дыра в полу, зиял провал, из него торчали доски, некоторые острыми краями вверх, всё это было обмазано слоем засохшей коричневой субстанции. Вонища стояла несусветная, жирные зелёные мухи летали как истребители, прям с неба — и к ресторану с деликатесами. На земле дождь почти смыл блевотину и какахи, что-то было прикрыто редкой травой, но мухи находили себе пропитание.
— Что это? — спросил Пашка осипшим голосом.
— Твой хвалёный сортир, блять, — пояснил из-за его плеча Калякин.
— Как ты его разломал? Ты же говорил, что всё спокойно тут было.
— А я его спокойно разломал, без единого писка. До сих пор, блять, в ахуе.
— Постой, Киря, — Машнов обернулся, лыбился, сука, — ты что, того… провалился что ли в него?
— Нет, блять, просто глубину решил измерить, — состроил рожу Калякин. Было и обидно, и стыдно в таком признаваться, и стать посмешищем не хотелось, а Пашка, придурок долбанный уже начал ржать, покатывался со смеху, уёбище, блять, лесное.
— Хватит ржать, ты, дебил, — Кирилл пнул его ногой в голень. — Я, блять, еле выбрался, уже думал, кони в этом сортире двину. Штаны выкинул и кроссы новые… Ты мне должен, блять. Это твой сортир…
— Что я тебе должен, блять? — отсмеиваясь, спросил согнутый пополам Пашка. — Я виноват, что ты разожрался? Вот умора, жаль я этого не видел, такой видос бы заснял…
— Кончай ржать, говорю. Не смешно нихуя.
Пашка выпрямился.
— Пиздец, где теперь срать-то будем? — и он опять закатился, аж слёзы стал руками вытирать.
— Я за сортиром сру в кустах.
— Чего? Фуууу… — скривился Пашка и вдруг ломанулся через вторую калитку в сад к колодцу, Кирилл за ним. У колодца, кроме положенных там лавки, ведра, валялся перевёрнутый пластмассовый таз и подле него — пирамида из модных штанов, трусов, носков и кроссовок. Вещи полиняли, превратились в воняющие плесенью тряпки под корочкой из сухих экскрементов и присыпкой из мух.
— Да, Кирюх, — заворожённо протянул Машнов и хихикнул, — это пиздец. Я так и знал, что тебя нельзя одного оставлять, ты же как младенец. Коноплю хоть…
— Да в порядке твоя конопля! — разозлился Кирилл. — Вон смотри! Я с утра на солнце вынес, а измельчённая в сарае в сухом месте. Там ещё есть, что измельчить.
Пашка развернулся к сарайке, увидел на крыше разложенные ровным слоем растения и расплылся в счастливой улыбке.
— Ладно, пойдём похаваем, а потом приступим. Я там из дома гостинцев привёз — оливье в банке, будешь?
Оливье Кирилл любил, только из банки, наверняка плохо помытой Пашкиной бабкой или матерью, есть не очень хотелось. Как и работать по солнцепёку. Началась, блять, каторга…
24
Днём они расслаблялись, ездили на речку, а к шести часам в саду между колодцем и сараем образовался целый завод по производству курительной смеси. На земле были разложены целлофановые листы, на них перенесли высушенную коноплю, отделяли соцветия, листы, стебли, складывали в разные пакеты и ныкали в сарай. Пашка травил анекдоты, радовался как ребёнок. Кирилл же не мог сосредоточиться: полчаса назад, когда он ходил в дом за водой, видел, как Егор провёз банкирше тачку дров. Назад ещё не выходил — калитка не звякала. Кирилл боялся, что Егор опять трахает эту нудную бабищу.
— Вечером надо попробовать, — предложил Машнов. — Ты как, хочешь улететь на облака?
— Вечером? — Кирилл вспомнил про намерение пойти к Рахмановым. — Вечером у меня другие планы.
— Какие это планы? Что за секретики? Любовницу, пока меня не было, завёл? Не Олимпиаду ли?
Пашка заржал, но Кирилл ткнул его в плечо и поднял вверх указательный палец, призывая заткнуться. Пашка притих, тоже стал прислушиваться. Ехала машина, что было совсем нехарактерно для Островка. Тут машина была только у них и у банкирши, но Лариса заперлась в доме с Егором. Один раз приезжал дед на допотопном «Москвиче», к бабке в самом начале улицы, а эта машина, по звуку отечественная, типа «уазика», приближалась. Где-то у коттеджа банкирши мотор замолчал. Послышались хлопки дверей, потом знакомое звяканье калитки, неразборчивые голоса — мужские и один, Ларискин, женский.
— Ёбари? — фыркнул Пашка.