— Егор. Егор. Егор. Егор, — монотонно повторял Калякин, глядя на груду досок в траве под смородиной, а сам усиленно думал. Наконец, придумал — его взгляд упал на торчащие из досок ржавые, гнутые гвозди разных размеров. Гвоздодёр он в сарае видел и с радостным воплем побежал за ним. Притащил ещё и топор со сломанным топорищем. Солнце даже под ветками жарило нещадно, Кирилл снял футболку, пот катился ручьями, промокая и шорты, но он терпеливо вытащил из трухлявых досок гвоздь за гвоздём. Распрямил их обухом топора на железной, тоже ржавой, пластине и взялся сколачивать стены. Вместо молотка использовал топор — тяжеленный и неудобный, как зараза! Досок чуть-чуть не хватило. Верх, в качестве крыши, Кирилл накрыл большим листом целлофана, на котором они с Пашкой сушили коноплю, и который его родичи поленились выкинуть. Тоже прибил гвоздями, чтобы ветром не сдуло. Вместо двери повесил старую дырявую дерюжку с веранды.
Закончив, Кирилл отбросил инструменты, вытер предплечьем лицо и отошёл на несколько шагов — оценить свою первую постройку целиком.
Получилось заебись. Вот поднатореет и станет королём строительства, разбогатеет на рынке недвижимости, гы-гы.
На самом деле получилось полное говно.
Кирилл сплюнул, не в силах смотреть на перекошенное уёбище. Убил на него весь день! Мастер-ломастер, блять! Руки из жопы! Этим уродством не то что хвалиться, о нём Егору даже заикаться нельзя. Сортир авангардиста, мать его!
Кириллу захотелось его сломать, но он осадил себя: во-первых, устал, как чёрт, а, во-вторых, гадить в кусты ему надоело, в-третьих, работа помогла скоротать время, солнце было уже низко. А то, что получилось говно, так оно для того и предназначено.
Кирилл тут же обновил своё строение, потом собрался немного отдохнуть и заняться подготовкой к встрече с Егором. За парнем и его братом он сегодня не следил, зная, что и так увидит при очень интимных обстоятельствах.
Наводить порядок прямо сейчас Калякин не захотел, бросил всё так, как валялось — топор в одной стороне, доски — в другой, гвозди — в третьей. Оставил на завтра. Он устал как собака. Так, как Егор устаёт каждый день. Потрудившись, набив на ладонях мозоли, разодрав пару раз кожу до крови, еле держась на ногах, он стал лучше понимать селянина, его измотанность и апатию, отсутствие любопытства, нежелание совать нос ещё и в чужие дела.
Кирилл пошёл в дом, на кухню, отрезал колбасы, сыра, хлеба, взял помидоров с горкой соли, на тарелке отнёс всё это в зал и там развалился, вытянув ножки, на диване. Рассказываемое дикторшей постоянно уплывало, растворялось за усталостью. Тело гудело, будто Кириллу было не двадцать лет, а все шестьдесят пять. Он не воспринимал ничего вокруг. Вставать и куда-то идти, бегать, суетиться было влом. Но шёл десятый час вечера, на улице стемнело, и суетиться было надо. Если, конечно, он ещё не передумал насчёт секса.
Хоть предвкушение секса служило хорошим стимулом, Кирилл с сожалением оторвал задницу от дивана и разложил этого древнего советского монстра. Да, будут трахаться тут, потому что кровати очень малы и неудобны. Тоска.
Отнеся тарелку на кухню, Кирилл вернулся и принялся копаться в бабкиных комодах и шкафах. Выдвигаемые ящики скрипели, в нос била нафталиновая вонь. Внутренности заполняло тряпьё, цветастые халаты, пуховые платки, штопанные носки, ночные рубахи. Проверив всё, Кирилл всё же выкопал два шерстяных одеяла и постелил их на диван, чтобы выскочившие пружины не впивались в голые рёбра и зады. Сверху постелил ещё одеяло с Пашкиной кровати и найденную в бабкиных закромах чистую простыню в синий цветочек. Принёс подушку и одеяло со своей кровати. Пристойного покрывала не нашлось, поэтому ничем накрывать не стал.
Да… тоска…
Кирилл вздохнул, глядя на это убожество. Самый желанный секс, кроме первого и второго раза в жизни, должен был пройти на старушечьем приданном. «Скатываешься в пропасть, Кирилл», — пропел внутренний голос, Калякин отогнал его, как назойливую муху, и положил на кровать вазелин, презервативы и влажные салфетки.
Один этап подготовки был пройден, оставался второй и последний — помыться. Превозмогая лень, Кирилл наносил воды из колодца, поставил греть в большой кастрюле. Пожалел, что не сделал этого заранее, потому что старая электроплитка не фурычила, вода теплела по градусу в год. За это время Кирилл почистил зубы, сбрил щетину на лице, а после плюнул и снял кастрюлю с плитки. Отнёс в сад и там, поливая на себя из кружки и стоя на куске целлофана, смыл с себя трудовой пот. Волосы подмышками и в паху тоже сбрил, насколько получилось. По крайней мере, заросли исчезли. Небо уже окончательно потемнело и покрылось яркими звёздами, звуки деревни, кроме лягушачьего хора и трелей сверчков, стихли.
Обернувшись полотенцем, Кирилл стоял на порожках у крыльца, чтобы волосы немного обветрили. Над его головой светила лампочка в тусклом плафоне, и все мошки летели туда.