Тони Билл: Не думаю, что дело тут в чем-то более сложном, чем в ранней славе и успехе. Мне хочется думать, что Сэлинджер быстро определил так, как Холден определял, кто фальшивка, что слава – худшее, что может случиться с человеком. Это своего рода промывание мозгов, переносить которое очень, очень неприятно. Невозможно жить нормальной жизнью. Если человек знаменит, ему отказано в нормальной жизни. Я счел бы невозможность пройтись по улице или зайти в ресторан и остаться не узнанным настоящим проклятием. Это страшное бремя, и нести его тяжело. И слава изменяет людей почти так же верно, как меняет их промывание мозгов.
Джон Апдайк: Известность – это маска, которая прирастает к лицу. Как только человек понимает, что является величиной, на которую смотрят и к которой прислушиваются с особым интересом, он перестает прилагать усилия, в приступе оживления становится слеп и глух. Человек может или наблюдать, или быть объектом наблюдения[337].
Эдвард Нортон: Возможно, он постарался освободиться для того, чтобы воспринимать мир правильнее, сохранив известную анонимность. Поскольку известность не равна освобождению. Известность и слава – это клетка.
Алекс Кершо: Сэлинджер в молодом возрасте написал произведение, которое моментально (или почти моментально) стало классическим. Сэлинджера славили как величайшего писателя его поколения. А он повернулся и сказал: «Знаете, что? Это все ерунда. Жизнь к этому не сводится».
А. Э. Хотчнер: Полагаю, что из Нью-Йорка его, в какой-то мере, смыло волной восхищения.
Сэнфорд Голдстейн: Это соответствовало дзэн. Не думай об аплодисментах. Не думай о собственной персоне. Не думай о славе. Не думай о деньгах. Сосредоточься на писании, писании для себя.
Джон Гуар: Могу представить человека, который говорит: я просто хочу жить своей жизнью, написать как можно больше, а не обманываться чрезмерными похвалами и не подвергаться жестокому препарированию. Или просто сказавшего: «Дайте мне жить жизнью писателя в славном маленьком городке в Нью-Гэмпшире, и я буду наезжать в Нью-Йорк повидаться с друзьями, когда захочу». Ясно, что жизнь знаменитого писателя не доставляла ему ни малейшего удовольствия. Сэлинджер видел, что сделала слава с Хемингуэем. Из-за низкопоклонства перед ним и из-за своей потребности жить в свете прожекторов он мог написать книгу вроде «За рекой в тени деревьев», которая была пародией на него же самого, потому что Хемингуэй был окружен людьми, которые говорили: «Да, да, да».
Арам Сароян: Прошедшему войну Сэлинджеру пришлось взять порог огромной славы. У него уже был нервный срыв, и он, вероятно, в какой-то степени страдал посттравматическим стрессом. Сэлинджер стал очень, очень знаменит, так, как в свои лучшие дни были знамениты Хемингуэей и Фицджеральд. И, возможно, что в этот самый момент он решил спешно отступить. Понимаете, он мог сказать себе: «Мне нужно что-то другое. Мне нужен мир, мне нужен покой. Мне надо из всего этого выбраться. Довольно».
Пол Александер: Когда читаешь «Над пропастью во ржи», просто понимаешь, что когда-нибудь, каким-то образом Сэлинджер собирается закончить свою жизнь в месте, которое он считает местом своего уединения. И Корниш в Нью-Гэмпшире был для него как раз таким местом.
А. Скотт Берг: Когда произошло это внезапное нападение, он вдруг понял: «На самом деле, мне это не нужно, и я этого не хочу». Думаю, в этот момент он просто развернулся на пятках и исчез в горах Нью-Гэмпшира.
Эдвард Нортон: Столкнувшись со славой так, как с нею сталкиваются очень немногие люди, он проявил мудрость и остался верен своим убеждениям. Некоторые говорят, что он был ненормальным. Он не был ненормальным. Истина прямо противоположна: ненормальны люди, гоняющиеся за славой. Такие люди намного более безумны, чем люди, у которых хватает мудрости отстраниться от славы. Сэлинджер освободился для того, чтобы жить более подлинной жизнью, воспринимать ее точнее и подлиннее, чем это сделал бы Сэлинджер, ставший персонажем. Он хотел самостоятельно гулять по свету, а не следовать какой-то версии своей жизни, придуманной журналом
Ричард Стейтон: Каждый из нас преследует свою особую версию американской мечты: богатство, слава, известность, карьера, несколько домов, потом еще больше недвижимости, собственность, собственность, собственность. Пожалуй, Сэлинджер – единственный успешный романист, отвернувшийся от всего этого – и не только в жизни, но и в своем творчестве. Он отвернулся от славы прежде, чем та стала славой.
