Из всех присутствующих разве что Дмитрию понятна была абсурдность угрозы. Ни при каких обстоятельствах прокладка железной дороги через ущелья дгаа не была бы утверждена руководством Компании. Но на невежественных горцев – сотник был в этом уверен вполне – жуткий посул обязан был произвести должное впечатление.
Однако же – не произвел.
Напротив, старейшины гневно забормотали. Даже рассудительный, осторожный Мкиету побелел от гнева. Еще никто и никогда не смел так вести себя на Великом Совете. А сотник окончательно потерял контроль над собой. Он не кричал уже, а позорно верещал, топая ногами, как сварливая женщина.
Гдламини поднялась с табурета.
– Ты болен, чужеземец, – она участливо усмехнулась. – Хворому не достойно быть посланцем. Иди и обратись к лекарю, да поскорее…
Брови дгаамвами сошлись на переносице, и голос подернулся изморозью.
– Мгамба, проводи гостя!
Круглое лицо Ккугу Юмо затвердело. Он умолк, но ни от кого не укрылось усилие, с которым удалось ему вновь принять благопристойный вид.
– Надеюсь, мы еще встретимся, высокочтимая дгаамвами. И ты, нгуаби…
Дмитрий лучезарно улыбнулся. Его с детства было сложно брать на испуг, тем паче при свидетелях.
– Жду с нетерпением. Только не надо грубить, детка.
– О! В следующую встречу я постараюсь быть ласковее самой Миинь-Маани, – Ккугу Юмо отрывисто поклонился. – Прощайте, горные друзья!
Некоторое время все молчали. Затем Гдламини хлопнула в ладоши, подчеркивая: срок рассуждений окончился и сейчас она будет говорить как вождь.
Прищурив глаза, мвами оглядела лица сидящих, задержалась на миг на Дмитрии и глухим от сдерживаемого волнения голосом сказала:
– Теперь все вы увидели суть равнинных. И услышали их речи. Что скажет ныне уважаемый Совет?!
Старейшины молчали.
– Эта война не обойдет нас стороной, как хотели бы многие из вас, – четко и ясно чеканила Гдламини. – Бодаются оолы, а погибают минчи-гривастики. Нужно готовиться. Но скрытно. Я говорю: пусть каждый поселок пришлет нгуаби столько воинов, сколько сможет. Пусть воины точат ттаи, чтобы враг не застал нас врасплох. Так будет. И да помогут нам Тха-Онгуа и все дети его, духи сельвы и гор. Хой!
– Хэйо! – отозвались старейшины Межземья. – Да будет так!
– Да будет так, – скрипуче поддержал их отец отцов из заоблачного Бимбью, и мудрый, осмотрительный Мкиету, не тратя лишних слов, подтвердил:
– Хой!
Грациозно поднявшись, Гдламини сошла с возвышения и почтительно указала Дмитрию на опустевший табурет.
– Займи свое место, дгаангуаби…
В руках ее блеснули багряными каплями серьги власти, извлеченные из мочек ушей. Опустившись на циновку, вождь глядела теперь на мужа снизу вверх, как и остальные.
– Приказывай!
Старцы склонили головы.
С этого мгновения воплощением высшей власти в краю гор был этот молодой воин, пришедший из Выси. Десятки внимательных взглядов оказались тяжелыми, словно хмурое облачное небо, и, ежась от неприятного холодка, лейтенант-стажер Коршанский внезапно понял, почему Дед, возвращаясь со своих ночных совещаний, опадал в кресло и, трудно дыша, долго-долго не мог успокоиться.
Впрочем, слова пришли на ум неожиданно легко и послушно выстроились в шеренгу, словно воины, готовые к бою.
– Почтенные отцы! Прежде чем приказывать, я спрошу, – Дмитрий чуть привстал, опираясь на подлокотники. – Чужие явились из Черной Трясины. Кто указал им путь?
Молчание сгустилось. Непроизнесенное слово «предательство» повисло в воздухе, делая его горьким.
– Семерым охотникам Дгахойемаро ведомы тропы через топи, – почти шепотом откликнулся Мкиету, – но никто из них не мог предать свой народ, – старейшина беспомощно оглянулся по сторонам, ища поддержки. – Я уверен: чужак принес богатые жертвы духам болот, и те пропустили его…
– Пусть так, – кивнул нгуаби. – А если демоны помогут одолеть трясину большому отряду?
– Не-ет, – протянул Мкиету. – Никто не имеет столько скота, никто. И потом, нгуаби, ты же слышал: чужак не объявлял войну. Он не разорвал бусы и не воткнул в землю ттай. Кто же начинает битву, не исполнив нужных обрядов?
– Но если, все-таки? – настойчиво повторил Дмитрий.
– Тха-Онгуа велик… – начал было Мкиету.
Но не завершил фразы.
В дальнем углу, там, где сумрак уже сделался смоляно-густым, скорбно застонал барабан дгаанги.
Когда за окном забрезжили первые рассветные лучи, Йигипип окончательно понял: время пришло. Собственно говоря, решение принималось не с бухты-барахты, оно было всесторонне обдумано, взвешено и сочтено единственно логичным в сложившейся ситуации. Но сам момент перехода от размышления к действию оказался по обыкновению настолько острым, что даже он, опытный Носитель, по определению не способный воспринимать импульсы, проходящие в диапазоне ниже 000b000a000g00, заворочался на своем матрасике, готовый вот-вот раскрыть глаза и захныкать…
