Свидание с внуком снова выбило Петра Васильевича из колеи. Хлопоты его об опеке над Вадимом кончились безрезультатно. Во всех, даже самых высоких, инстанциях в ответ на просьбу Лашкова должностные лица только сочувственно покачивали головами, но содействовать ему отказывались наотрез. И хотя разговор с отцом Георгием в больнице несколько просветил его на этот счет, он все еще не терял надежды добиться своего. Поступаясь правилом, Петр Васильевич написал слезное письмо старому, еще со смутных времен, знакомцу, ходившему теперь в больших деятелях, и вот уже вторую неделю с беспокойным нетерпением ждал от него ответа. Но ответа все не приходило и тревожное бдение его день ото дня перерастало в уверенное предчувствие очередной неудачи. Пожалуй, впервые в жизни, он ощутил в окружающем его мире присутствие какой-то темной и непреодолимой силы, которая, наподобие ваты, беззвучно и вязко гасила собою всякое ей сопротивление. Сознание своей полной беспомощности перед этой силой было для Петра Васильевича нестерпимей всего.
Из дому с некоторых пор Лашков стал выходить редко. Разве лишь за съестным и обратно. Остальное время дня он недвижно просиживал у окна, глядя скорее в себя, нежели перед собой. Петр Васильевич мучительно искал в прожитой жизни тот день, тот час, за который так жестоко и неотвратимо ему и его близким пришлось и приходится расплачиваться до сих пор.
И сколько бы он ни думал, мысль его, покружив по лабиринтам воспоминаний, неизменно возвращалась к тому гулкому утру на городском базаре, когда он оказался у разбитой витрины перед грубо раскрашенным муляжем окорока: "Неужто все-таки и началось это, неужто с пустяка этакого".
После отъезда Антонины Петр Васильевич долго еще не мог приспособиться к новому ритму домашнего быта. Теперь никто не будил его по утрам и не готовил ему завтрака. Белье и рубашки неделями отлеживались в куче под кроватью, и у него не доходили руки, чтобы отнести их в стирку. Только сейчас, оставшись в одиночестве, он по-настоящему осознал, как много Антонина для него значила и скольким он ей обязан.
Письма, которые она с завидной аккуратностью писала ему, он бережно складывал в бумаж-ник, время от времени доставая их и перечитывая. Жила она с Николаем где-то в среднеазиатской степи, работала на стройке. Дочь подробно описывала ему их теперешнее житье-бытье, беспокои-лась о нем, о его здоровье и делах. По всему судя, Антонина была довольна выпавшей ей замуж-ней долей. Радуясь за нее, он в глубине души ревновал ее к Николаю, постепенно заместившему отца в сердце дочери: "В тираж выходишь, Лашков, скоро совсем никому не будешь нужен".
Возвращаясь как-то из магазина, Петр Васильевич, почувствовавший вдруг головокружение и жаркую слабость в ногах, еле доплелся до ближайшей скамейки в сквере, а отдышавшись, услышал рядом с собою легкое покашливание вперемешку с шуршанием газеты. В беспокойном предчувствии он скосил взгляд в сторону неожиданного соседа и сердце его учащенно задергалось: на противоположном краешке скамейки сидел Гупак, небрежно полистывая свежий еженедельник. Внимание Петра Васильевича не ускользнуло от него. Он мгновенно сложил газету вчетверо и с вежливеньким вызовом поклонился:
- Здравствуйте, Петр Васильевич. Надеюсь, в полном здравии?
- Пока не жалуюсь.
- Слава Богу.
- Не обижает. - Ему хотелось ответить непрошенному собеседнику погрубее, позадористее, но сам не узнал своего голоса, до того вяло и безобидно он - этот голос - прозвучал.- Вашими, как говорится, молитвами.
- Молимся, Петр Васильевич, молимся,- благодарно оживился тот,- не забываем о заблудших.
- А кто заблудший - единолично определяете?
- Нет, зачем же, Петр Васильевич, греха гордыни на душу не берем. Обо всех молимся. И о себе - тоже.
- Не без греха, значит?
- Нет, Петр Васильевич, не нам камень бросать. С нашими грехами только каяться.
- Потому, видно, и не держатся около вас долго? Святость не той кондиции?
- Уж это вы не о дочери ли, Антонине Петровне?
- Ну, хоть и о ней!
- Дочь ваша, Антонина Петровна,- с вкрадчивой проникновенностью молвил тот,- голуби-ная душа. Такие, как она, от своего, раз взятого не отступятся. - Он опустил глаза. - В каждом ее письме ко мне лишь подтверждение этому.
- Выходит, пишет? - жарко обомлел Петр Васильевич, но почему-то не испытал при этом к Гупаку ни гнева, ни ревности. - Уважила дочка!
- Не судите ее строго,- тот несколько придвинулся к нему,- отец по крови и по духу равны для верующего. Родному отцу, тем более атеисту, не расскажешь того, что поймет лишь духовный руководитель.
- Дело у человека руководителя. - Он старался настроить себя на непримиримый лад, но слова его, едва сложившись, тут же теряли силу. - А все ваше это - блажь, юродство.
- Думаете?
- Да уж знаю.
