Едва ли дока и куда въедливей, чем Никишкин, выудил бы из всей этой безукоризненности хотя бы одну фальшивую ноту, но в том, с какой подчеркнутой вежливостью округлялась хозяином каждая фраза, и в том, какая учтивость исполняла каждый его жест, сквозило такое высочайшее презрение к новому соседу, даже брезгливость, что и ко всему равнодушный Калинин позволил себе одобрительно усмехнуться.
Обескураженный Никишкин пустился было в амбицию, но старик, устало опустив белые веки, подсек его суету на корню.
- Мне предложили освободить столовую. Но я старик, а старику нужно минимум места, чтобы дожить свое. К тому же, я рассчитал домработницу. Поэтому, с позволения властей,- он отвесил полупоклон участковому,- я оставляю за собою только кабинет. Остальное - ваше, вместе с меблировкой... В моем возрасте человеку нужно совсем немного дерева. - Здесь Козлов повернулся к Никишкину, и впервые в его блеклых глазах заплясали насмешливые чертики. - Не так ли, молодой человек?
Тот, казалось, почувствовал издевку, но перспектива занять лишнюю жилплощадь, да еще с полной меблировкой, подействовала на него ублаготворяюще:
- Я покуда без семейства, так сказать, для рекогносцировки. - Он мельком взглянул в сторону соседа, как бы проверяя, какое впечатление произвело на того знание им военной терминологии, и, убедившись, что понят правильно, продолжил, и в никишкинском голосе ощущалось теперь эдакое примирительное размягчение. - Вот, можете проверить. Все в полном ажуре... Нет уж, вы обяжите посмотреть.
- Что вы, что вы, молодой человек,- вяло отвел Козлов от себя протянутые гостем документы,- милости прошу. Располагайтесь, это теперь ваш дом.
Слово "ваш" он произнес с тем особым ударением, от которого всем вдруг стало немного не по себе, и Василий подумал, что при других обстоятельствах Никишкину с бывшим полковником лучше бы не встречаться.
Козлов гостеприимно открыл дверь в столовую и включил свет:
- Прошу вас.
И если новый жилец и насторожился было еще минуту назад, если и собирался снова в щетинистый комок, то здесь, при виде гарнитура резного дерева и почти нетоптанного ковра на паркете, все в нем пришло в прежнее равновесие и даже вызвало жест ответного великодушия:
- Что ж,- как бы в знак классового примирения он протянул Козлову руку,- тогда с праздничком вас, уважаемый гражданин военспец.
- Мой молодой друг,- сказал старик и, уже откровенно издеваясь, убрал руки за спину. - Я - человек глубоко верующий и отмечаю лишь христианские праздники, а также день рождения престолонаследника Алексея Николаевича Романова... Прошу простить.
Развернувшись чисто по-воински, через левое плечо, Козлов показал гостям спину, скрылся в кабинете и в два оборота ключа отгородил себя от своего будущего соседа раз и навсегда.
- Ишь, гусь! - Никишкин после короткого столбняка снова вошел в раж и вроде даже вознамерился было броситься вслед старику. - Тебя еще, видно, жареный петух в задницу не клевал, господин генерал, тебя...
Участковый устало и зло оборвал его:
- Хватит, не мельтеши. Пошли.
Двор, обрамленный первым снегом и звездами, казался до игрушечности маленьким, затерянным. Лишь разноцветные прямоугольники окон отогревали студеную тишину, и потому сама она казалась разноцветной: у каждого окна своя особенная тишина.
Новый жилец кипятился еще и во дворе:
- Как же, товарищ начальник, ведь сообщить надо. Можно сказать, открытый враг на свободе. Сегодня он мне, а завтра при всем народе скажет.
- И скажет, между прочим,- Калинин прикурил и яростно затянулся. - И, между прочим, при всем народе... А теперь топай...
- Я чтой-то в толк не возьму,- угрожающе попятился тот,- представитель власти и...
- Топай, говорю... И, смотри, жену береги - сразу все не выкладывай.
- Я...
- Топай.
Это было сказано кратко, тихо, сквозь зубы, но и у Василия, вроде попривыкшего к редким вспышкам своего участкового, вдруг засосало под ложечкой, и его осенило наконец, почему с такой неохотой вспоминает тот свою работу в особом отдела фронта.
Никишкин не посмел отговориться, но даже и в том, как он уходил, будто вбивая каблуками гвозди в снег, чувствовалась угроза и предостережение.
Лашков неопределенно вздохнул:
- Загнул старик себе на шею. Этот не спустит.
Красный глазок окурка, описав в темноте дугу, упал в снег и погас.
- Я бы его, конечно, за такие слова сам в расход пустил,- проговорил Калинин, и в голосе его еще дрожало недавнее зло,- но такие хоть подыхать умеют по-людски, такому хоть руку подать не совестно... Ладно, пока.
Он шагнул в ночь - высокий, сгорбленный - и снег оглушительно заскрипел под его сапогами, и душу Лашкова неожиданно, впервые, пожалуй, в жизни обожгла простая до жути мысль: "Почему всё так? Зачем?"
VII
Где-то под Новый год Калинин снова постучался к дворнику. Вошел, снял шапку, прижался грудью к голландке и долго надрывно кашлял. Потом сказал, не оборачиваясь:
- Глотнуть не найдется чего?
Залпом опорожнив граненый стакан, он только искоса взглянул на предложенный огурец и сел, опустив голову:
