Представляете, что могло произойти, если бы никто из них на меня не среагировал и они оставили бы меня в покое? Не зная, что это за камера, да ещё и увидев Ваську-Свёклу, я был бы уверен, что «хата» — «нормальная», и спокойно бы заснул. А проснулся бы уже «офоршмаченным» (то есть замаранным] и сразу оказался бы в стойле «петухов».
Да, таковы неписаные тюремные законы: провёл ночь с «петухами», значит, и сам «петух». И никого не интересует, прикасался кто-либо к тебе или нет. Откуда мне было знать, что Васька-Свёкла проиграл столько «капусты», что простить долг не захотели, но и трахать не стали, просто провели членом по его губам, и он перешёл в «стойло» к «девкам», получив кличку, созвучную своей старой, — Фёкла.
Температура моя явно зашкаливала за сорок, кружилась голова, ноги подкашивались, но призыв от Васьки-Свёклы мгновенно заставил организм включить все внутренние резервы. В голове пулей пронеслось: их четверо, а я один. Если бы не моя хворь, то ещё можно было попытаться помахаться с ними, но сейчас эти четверо молодых «петухов»…
— Ты, Свёкла, попутала что-то! Не «мамочка», а «папочка»! И «грудь кормящая» есть, только в штанах. Хочешь пососать? — еле ворочая языком, огрызнулся я.
А сам зорко оглядывал камеру в поисках того, что можно было бы использовать для обороны. В том, что придётся драться, я нисколько не сомневался. Но какое орудие можно найти в камере ШИЗО, кроме тапочек?
Положение казалось безысходным, но тут в голове что-то щёлкнуло: я заметил малюсенькое окошечко в стене и воспрял духом. Стояла зима, и оно было застеклённым.
— Ты чё, такой борзый, что ли? А на борзых ездить нужно! — Васька-Свёкла сделал шаг в мою сторону.
Увидев это, нерешительно стали подниматься и его «товарки». Ещё пара секунд промедления, и будет поздно. Резко ткнув Свёклу кулаком под дых, я устремился к окну, кулаком разбил стекло и, подхватив один из длинных кусков, повернулся к неугомонной четвёрке. Разозлённые тем, что я ударил их «старшую мамку», они нисколько не испугались стекла, зажатого в моей руке, а может, подумали, что я не рискну пустить его в ход, и двинулись на меня всем гуртом.
Меня буквально шатало из стороны в сторону, и пришло осознание, что через несколько минут я просто вырублюсь. Не щадя и не жалея, я несколько раз взмахнул стеклянным оружием в их сторону. Свёкле досталось больше всего — на его левой щеке появился второй кровавый рот. Ещё одного чиркнул по шее, третьему досталось по руке, а четвёртый, на которого брызнула кровь Свёклы, в ужасе ломанулся к дверям и начал долбить в неё руками и ногами, истошно взывая о помощи:
— Откройте! Помогите! Убивают! А-а!
Я тут же успокоился, брезгливо вытер о куртку одного из раненых стекло и выбросил его в окно. Мои движения напоминали движения робота, да и чувств никаких не осталось.
Словно во сне, наблюдая со стороны, смотрел я, как резко распахнулась дверь камеры, как вбежали прапорщик и Канарис, как прапорщик, увидев окровавленных «петушков», которые хором показывали на меня, пару раз прошёлся дубинкой по моей спине.
— Это он! Он нас порезал! — продолжали верещать окровавленные потерпевшие.
— Отлично, Доценко! — радуясь, как малое дитя, проговорил Канарис, потирая ладони. — Сто восьмая: тяжкие телесные повреждения! Раскручу по полной программе!
Видно, от высокой температуры я стоял словно пьяный и то, что говорил Канарис, меня не задевало. Во мне сильно зудело одно желание: взять и плюнуть в его ехидную рожу за всё то, что он сделал со мною. За то, что довёл до дикой простуды, что постоянно придирался и не давал спокойно жить, наконец, что дошёл до такой низости, что кинул меня в «петушиную» камеру…
Изрядно потрёпанных «петушков» отвели в санчасть, а меня забрал в свой кабинет Канарис. Войдя к себе, «Старший Кум» сел за стол и взглянул на меня с таким торжеством, словно только что получил самое большое в своей жизни удовольствие:
— Ну, что, Доценко, вы всё поняли? — тихо спросил он.
— О чём вы, гражданин Начальник? — Меня сильно штормило, и я с большим трудом удерживался на ногах.
— О том, что сегодня вы сами себе добавили лет этак пять. Лучше уж, по-моему, вам было «закукарекать», — добавил он ехидно.
Его ехидство так меня разозлило, да к тому же и стоять было тяжело. Я взял и опустился на стул, расположенный перед его столом.
— Я не разрешал вам садиться!
— Н у и что? — спокойно спросил я.
Затем внаглую взял лежащую перед ним пачку «Космоса», вытащил сигарету, после чего, словно свою собственную, взял зажигалку, прикурил и с удовольствием затянулся.
