Проснулись оба с не очень свежей головой. Вчера вечером засиделись с Уиллом допоздна за беседой. Уилл расспрашивал меня об истории государства российского, но, к сожалению, мой неполноценный английский язык существенно ограничивал и без того скудные познания по истории. В рассказе своем я старался придерживаться современного взгляда на исторические события, происходившие в нашей стране, особенно после революций. Уилла особенно интересовал вопрос о том, вбивалась ли в головы моего поколения мысль о том, что американцы — наши враги, что Америка — средоточие зла и что ее надо бояться. На что я, собрав весь наличествующий запас английских слов, отвечал, что, насколько я помню, ни в школе, ни в институте — нигде нам не внушалось, что Америки и американцев надо бояться. «Догнать и перегнать» или там показать им «кузькину мать» — это было. Достаточно настойчиво насаждалась мысль о «загнивании и упадке» всего запада и, в первую очередь, Америки. Часто появлялись достаточно злые карикатуры на «дядюшку Сэма», а вообще в нашей стране было очень мало информации об Америке, а если она и появлялась, то непременно о каком-нибудь скандале, взрыве или неудаче. Смотрите, мол, как у них все плохо! Справедливости ради я добавил, что столь же мало информации мы получали и о реальной жизни в своей собственной стране — здесь, наоборот, подбиралась самая выигрышная информация. И вот сейчас, благодаря Перестройке, мы наконец узнаем, что, во-первых, нам уже никого не догнать, во-вторых, это не у них, а у нас «загнивание и упадок объединенные в одно всеобъемлющее слово «застой», а — неудачи, оказывается, бывают и у нас, да и, к сожалению, немалые. Уилл сказал, что когда он был школьником, то у них в школе даже были специальные уроки, на которых им показывали, как надо себя вести в случае атомного нападения русских. Об этом показывались фильмы, и многие американцы его поколения, воспитанные на этом, долгое время считали, что русские — их главные враги, что это дикие люди, варвары и прочая и прочая. Я уже говорил о том, что был первым русским, которого увидел Уилл, и, как он мне заявил позже, уже после Гренландии, он коренным образом изменил свое представление о русских, и, помню, тогда мне это было очень лестно слышать, а сейчас еще раз вспоминать об этом. Затем разговор перешел на проблемы дачного строительства. Уилл — известный у себя на ранчо архитектор, и сейчас все свободное время в палатке он посвящал вычерчиванию эскизов своего будущего дома. Я, отчаянно жестикулируя, в красках описал ему процесс дачного строительства в нашей стране, оставив напоследок закон о шести сотках болота на каждого. Сделав небольшую паузу, чтобы дать собеседнику подготовиться, я чеканным голосом, как приговор, изложил ему этот закон. Последовала долгая мучительная пауза, в течение которой Уилл, владелец великолепного лесистого участка с огромным озером площадью всего 1000 гектаров, пытался в уме поделить площадь одной шестой части планеты на ее дееспособное население, составляющее что-то около двух процентов населения планеты. Видно было, что задачка с ответом никак не сходилась. Я успокоил беднягу Уилла тем, что у нас есть и более нелепые законы и все они, наверное, в конце концов вымрут, как вымирает миф о великом и кровавом противостоянии Америки и Советского Союза.
Наша интересная беседа, возможно, не была бы такой интересной и продолжительной, если бы периодически не разбавлялась знаменитой, но достаточно противной на вкус шведской водкой «Абсолют», неизвестно каким образом сохранившейся (я имею в виду, конечно, целостность бутылки, а не содержимого, ибо в нашей экспедиции народ чрезвычайно малопьющий). Так вот сегодня утром по своему самочувствию мы поняли, что «Абсолют» абсолютно не пригоден как средство для поддержания вечерней беседы. Я немного взбодрился утренним душем, благо безветренная погода позволяла это сделать с удовольствием. Температура минус 27 градусов, ветер немного усилился — метров пять — восемь с востока, — видимость хорошая, и складывалось впечатление, что и седьмой день будет для нас удачным.
Вчерашний день еще ознаменовался тем, что в течение одного перехода Егер сумел съесть пару постромок: одну во время обеденного перерыва, другую — сразу же по приходу, до того, как я раздел его на ночь. Ну что ты будешь делать с этой собакой, которая буквально во всем проявляет свои незаурядные умственные способности, и даже в этом ее страшном с точки зрения обычной ездовой собаки проступке не видится его постоянное стремление быть выше остальных собак, оторваться от этой приземленной собачьей жизни и приблизиться к идеалу, которым в глазах Егера мог стать, конечно, хозяин, постоянно питающийся на глазах у Егера за обедом и ужином. Однако эти соображения не были приняты во внимание военно-полевым судом, возглавляемым суровым хозяином, и судом «пристяжных» при определении меры пресечения злодейства. Приговор гласил:
