Прощались все очень тепло. Когда очередь дошла до нас, Дориан ласково обнял Иону, что-то шепнул ей на ухо, и она не сдержала улыбки. Я видел его влажные глаза. «Ты очень хороший человек, – сказал он мне. – Береги Иону. Она достойна самого лучшего».
Утром мы нашли его спящим. Но Дориан не проснулся.
Через неделю после смерти Дориана пришел конец. Это началось ясным утром двадцать третьего августа, в преддверии зноя. Я спешил на другой конец Фарфаллы, чтобы купить немного молока и овощей к обеду. Тогда же я и сделал первое неприятное открытие, встретив по пути того самого загадочного агнца, чьи глаза с фиолетовыми кругами напоминали анютины глазки, а именно – молодого математика Франца Гилберта.
Не столько то поразило меня, что этот человек выглядел свежим и отдохнувшим, словно вернувшимся с горного курорта, сколько тот непонятный факт, что этот математик был жив, несмотря на уже минувшую дату Х. Это противоречило любой логике. Ведь тогда, в душном экспрессе, он прямо сказал, что ему осталось всего несколько дней, а с той ночи прошло целых два месяца. Мягко говоря, я был ошеломлен. Опять лилась пресловутая Мелодия смерти, но тихо, едва заметным ручейком сомнений. А может, он попросту солгал мне тогда? Или же я неправильно его понял?
Нахмурив брови, я перегородил дорогу этому человеку, глядя на него как на воскресшего Лазаря:
– Франц? Не верю своим глазам… Ты жив? Но как ты обманул смерть? Неужели Анализ ошибся?!
– Извините, уважаемый, не имею чести вас знать, – отчеканил незнакомец, похожий на Франца как две капли воды. – Я так полагаю, вы были знакомы с моим братом?
Я растерялся. Я был готов поклясться, что этот человек – Франц Гилберт, тот самый ученый, который ехал со мной в купе. Разве что без фиолетовых кругов под глазами и с зачесанными назад волосами. Я смотрел на него, и теперь он представлялся мне склеенным вовсе не из бумаги, а из прозрачного стекла и серебра. Сверкающий на солнце, как зеркало. Я не сомневался: как бы это смешно ни звучало, родившаяся после Анализа привычка замечать мелкие детали и неуловимые нюансы сделала меня наблюдательным словно Шерлок Холмс (впрочем, как и любого другого агнца – решил я однажды), а потому я не мог не приметить родимого пятна, похожего на маленького дракона, розовеющего на левом виске Франца. К слову, незнакомец обладал той же самой отличительной особенностью.
Это был первый звоночек. Но что, если у Франца действительно был брат-близнец с абсолютно таким же причудливым родимым пятном? Но какова вероятность, что этот самый брат тоже шепелявил, часто неловким движением поправлял ремешок часов, а еще шаркал левой ногой, как досточтимый Франц Гилберт? Это определенно был он. Но почему же он так откровенно лжет? Разрешил ли он сложнейшую математическую задачу? Получил ли заветную премию? Но я не хотел докучать этому человеку, а потому вежливо извинился и зашагал по своим делам.
– Одна ласточка весны не делает, – сказала мне Иона за чашкой чая. – Вероятно, тебя хватил солнечный удар, и тебе все померещилось. Бедный, бедный мой мальчик.
Она так забавно это повторяла: «Бедный, бедный мой мальчик!»
– Утром было прохладно, так что не думаю, – мягко урезонил я. – Это точно был он, Франц Гилберт. Он перехитрил смерть.
Иона ласково улыбнулась и сказала, что агнцы – выдумщики с богатой фантазией. Она была уверена, что мне просто почудился призрак.
В тот день она вернулась домой, светясь от счастья: в ее ладонях лежало хрустальное чудо – редчайшая бабочка Lumia Characterus, о которой она мечтала всю жизнь. Может быть, это был знак самой судьбы, а я, несчастный слепец, не разглядел его? Я видел, как над Ионой порхали ангелы, когда она говорила: «Я нашла ее на коре сосны, рядом с твоим домиком! Представляешь? Словно добрый волшебник оставил ее для меня. Она увязла своими лапками в смоле». Тонкие крылышки сверкнули на солнце, и Иона аккуратно переложила бабочку в маленькую ореховую шкатулку.
Смеющаяся, ликующая, она достала папку с нотами и отправилась к подруге, которая обучала ее игре на фортепиано. Помню, что на прощание я поцеловал ее в щеку и шепнул:
– Твои волосы пахнут розами…
Тем вечером пришел незваный гость. Я поливал астры, когда в дверь постучал Амаду. Поправляя дрожавшими руками свою панамку, он сказал, что у калитки меня ждет какой-то представительный мужчина, похожий, по его словам, на адвоката. Амаду ушел в свой домик, я надел тапочки и вышел во двор. У забора действительно стоял некто в строгом темном костюме, укрытый английской шляпой. На лице, лоснившемся от жары, сидели черные непроницаемые очки.
– Чем могу помочь? – спросил я.
– Марк Морриц?
Я коротко кивнул.
– У меня для вас серьезный разговор, – сказал незнакомец. – И лучше тет-а-тет.
– Отворите калитку и проходите.
Этот человек, которого я видел впервые в жизни, уверенным шагом двинулся в тень веранды и опустился на скамью.
– Что вам угодно? – спросил я.
– У меня есть деловое предложение, – сверкнул он отточенной улыбкой.
– Неужели? – усмехнулся я.
