Юрий Николаевич на всякий случай поискал глазами говорившего мальчишку. Но разве его отыщешь? Да и зачем? Это же он, так сказать, от имени всех присутствующих веское слово молвил и опять нос в подушку зарыл — спит. Взгляд Мизюка натолкнулся лишь на физиономию Генки Семенова. Тот небрежно возлежал на кровати и, подперев щеку рукой, молча, без всегдашней своей дурашливой ухмылки, в задумчивости смотрел куда-то в пространство, мимо замешкавшегося посреди спальни директора.
«Ну, вот он, конечно, и высказался. Кто же еще на себя такую почетную миссию возьмет?..»
— Значит, договорились, — со вздохом, неуверенно заключил Юрий Николаевич. — Ну, а теперь — отдыхайте. Завтра нам с вами придется вставать пораньше…
Мизюк направился к выходу, смутно сознавая, но все же отмахиваясь от мысли, что между ним и ребятами осталась некая недоговоренность, а в мальчишеской покладистости, возможно, таится заурядный подвох.
И завхоз Вегеринский, судя по всему, не испытал долгожданного облегчения. Он не поспешил покинуть комнату, а только чуть посторонился, как бы пропуская директора вперед, и поднял лампу повыше — осветил сумрачные углы. Очень уж смущало Вегеринского то, что пацанва, вопреки своему обыкновению, не отнекивалась, не шумела, не спорила. Слишком подозрительной показалась ему эта их готовность смириться с тем, чему они столь упорно противились последние дни. Нюхом он чуял: быть того не может, чтобы все разрешилось вот так просто!
И чутье не подвело поднаторевшего в препирательстве с ребятами, многоопытного завхоза Вегеринского.
— Ладно, пацаны… Чего там темнить!.. Давайте лучше по-честному, — негромко сказал Володя Лысенко. Он сбросил с себя одеяло и сел на постели. — Так вот, Юрий Николаевич, ни в какое село мы завтра не пойдем. И вообще… — Парнишка вдруг запнулся, опустил глаза, но затем, малость помедлив, вскинул голову и, глядя в хмурое лицо удивленно обернувшегося к нему Мизюка, совсем тихо продолжил: — На немцев, Юрий Николаевич, мы горбатить не будем… Вот… Это уж как вы хотите…
Ребята, шурша мятой соломой, разом зашевелились на матрацах, начали подниматься. А те из них, которые уже сидели на кроватях, казалось, еще больше нахохлились. Один Генка Семенов не соизволил изменить небрежно-вызывающей своей позы. Лишь под прищуренными веками его вроде бы промелькнул этакий зловредный огонек: «Ну как, директор, скушал? Теперь утрись и отвали…»
— Ото ж такие они бандюги!.. — только и сумел безголосо промямлить ошарашенный завхоз Вегеринский.
Левой рукой он ухватился за дверной косяк, а правой, позабыв о лампе, привычно хотел дотянуться до сердца, но резко наклонил булькнувшую керосиновым нутром жестянку, едва не уронил стекло, сдуру цапнул всей пятерней за горячее и затряс обожженными пальцами.
Юрий Николаевич пристальнее вгляделся в худых и всклокоченных своих воспитанников, неспешно прошел обратно по притихшей спальне, опустился на край чьей-то смятой постели, поманил к себе Вегеринского.
— Семен Петрович, прошу вас поближе. И сядьте, пожалуйста. В ногах-то правды нет. — Мизюк чуть заметно усмехнулся. — И вы, ребята, пододвигайтесь сюда. Да посмелее, посмелее…
Недоверчиво наблюдавшие за неторопливыми действиями и внешне невозмутимым поведением директора мальчишки, плутовато ухмыляясь и переглядываясь, с обезьяньим проворством, не касаясь выстуженного пола, перемахнули на карачках с койки на койку и молча расселись вокруг, тесно прижимаясь боками друг к другу. В спальне было все же прохладно.
