Смирные жители тихих улочек по вечерам перестали выходить из домов. Но едва только жуткая эта весть достигла мальчишеских спален, чуть ли не весь детский дом помчался ловить незадачливых тех волков. Объятые охотничьим азартом, ребята ломились напрямую по садам, прыгали через изгороди и скатывались к не вскрывшейся еще речке со свистом, криками, диким раскатистым гоготом, а не на шутку уже перепуганные жители льнули к окнам, высовывались из приоткрытых дверей и форточек, чтобы хоть одним глазком поглядеть — откуда и что за орда такая оголтелая обрушилась на город?..
Пара отощавших на скудных лесных харчишках волков… Необузданная орава взъерошенной детдомовской пацанвы… Да неужто же это были те самые непоправимые напасти и страшные беды, коих следовало так пугаться вконец ошалевшим обитателям тихих, окраинных улочек?!.
Но ведь были эти нелепые слухи о волках, были страхи перед «приютской голотой» — все было. И люди здесь жили. Быть может, не столь уж приметные люди. Не так чтобы очень уж передовые, а правильнее сказать, безнадежно отставшие даже от не слишком кипучей городской жизни, однако все-таки жили. А сейчас — ни души…
Пусто на улицах, и в домах пусто. Даже в тех, что каким-то чудом уцелели от снарядов и мин, на которые почему-то тут особенно не поскупились подступавшие к городу немцы. Возможно, они полагали, что именно в непролазной зелени здешних садов как раз и находятся главные наши укрепления, штабы и сосредоточены хитро замаскированные войска? А может, просто из озорства палили они по садам и левадам или снаряды у них были лишние? Кто же их поймет — на то они и немцы…
Но, захватив город и не обнаружив в погубленных вишенниках ни войск, ни укреплений, немецкие солдаты тем не менее выгнали всех жителей из домов, сноровисто разворотили кладовки, очистили погреба, и стало еще тише на окраинных улочках — мертво…
И, ощутив внезапно на себе эту мертвую, давящую на сердце тишину, Иван и Славка, не сговариваясь, пошли осторожнее, словно бы крадучись, и прижимаясь к обломанным палисадникам.
Каждое мгновение, при малейшей опасности, ребята были готовы «сквозануть» дворами, «мотануться» за смородиновые кусты, «подорвать» со всех ног в заросшие левады, к речке, а если понадобится — так и через речку, дальше, в лес… Но никакой для них тут опасности как будто бы не предвиделось, и закравшийся было в мальчишеские души страх постепенно ослабел.
— Ну, ты как, Комочек, дрейфишь небось? — приостанавливаясь, спросил Иван, попытавшись одновременно придать своему голосу беспечность. — Ты, Комочек, не дрейфь! Вон там вроде бы хата нетронутая… Давай заглянем?
— Давай, — не раздумывая, согласился Славка, хотя и без особого воодушевления. — А кого же нам тут дрейфить? Ты чего это, Мороз?
— Да так, ничего… Пошли!
И Славка пошел.
Он не то чтобы страшился этих заглохших улиц и опустевших домов, как страшился обычно забираться в какой-нибудь огород либо протискиваться сквозь заборную щель в чужой сад, где его могли конечно же поймать, могли надрать ему уши, побить могли, натолкать в штаны крапивы, а то и натравить собаку. Люди все могли. И всем этим Славку было не удивить. Ведь не только его, но и любого другого пацана в подобных случаях всегда ожидали хотя и неведомые, однако, в общем-то, вполне конкретные неприятности.
Здесь же в этом, так сказать, житейском смысле им было попросту некого опасаться.
И все-таки Славка испытывал сейчас какое-то очень уж тягостное, хотя и близкое к привычному страху — но более сложное и гораздо труднее оборимое — чувство опасности не перед кем-то или же перед чем-то возможным и объяснимым, а некой опасности вообще, которая, казалось ему, была способна возникнуть мгновенно, но пока что как бы неотступно следовала за ними и таилась во всем: в буйной огородной ботве, в пустых домах, в обрушенных сараях, в неподвижной листве деревьев и даже в воздухе…
Это Славкино чувство можно было, пожалуй, только лишь отдаленно сравнить с той безотчетной тревогой, какая иной раз охватывает уверенного в полнейшем своем одиночестве, задумавшегося человека, когда он, внезапно очнувшись, вдруг затылком, похолодевшими плечами, всей кожей своей ощущает на себе чей-то мучительно-напряженный, проникающий к нему из ниоткуда и пристально его изучающий зрак.
А может быть, в настороженном его мальчишеском существе пробудился давным-давно утраченный спасительный древний инстинкт, который предостерегал бесконечно далеких Славкиных предков от всего непонятного, угрожающего, несущего в себе неминуемую смерть? Впрочем, откуда же было Славке разбираться тогда в каких-то там смутных предчувствиях да спасательных инстинктах?
