— Верно, помогали, — согласился профессор. — И не из одной любви к Испании и её социалистическому правительству, прошу заметить. Наша задача тогда была — разбить фашизм на чужой территории. В союзе с испанским народом. Если генерала Франко с хунтой победим, глядишь, и Гитлер не посмеет на нас нападать — такой расчёт был. Только Советский Союз от Испании всей Европой отделён — нашу военную технику туда ещё попробуй доставь, а Италия и Германия — рядышком, под боком. Вот и проиграли. И к слову о репрессиях: испанцы друг друга почище наших расстреливали: и путчисты — республиканцев, и республиканцы — путчистов. Уже в первые недели счёт на тысячи пошёл, а далее и на десятки тысяч. И это при девяти миллионах населения! Без суда и следствия, часто по одному только подозрению или за то, что не захотел путч поддержать. Вот и сравните, да. Ну а наши потенциальные заговорщики наблюдают, как франкисты город за городом, провинцию за провинцией под себя подминают, к Мадриду продвигаются, и думают: там дело успешно движется, значит и у нас вполне может выгореть — надо только с той же Германией договориться о поддержке, чтобы в спину не ударили. А как договориться? Пообещать, что и мы свою страну на фашистский манер переделаем, станем союзниками — будем прогерманскую внешнюю политику проводить. Захотят исключительных преференций по хлебу и нефти — дадим. Строительный лес? Сколько угодно. Лишь бы избежать войны — иначе позорно и быстро проиграем. Вот тебе, кстати, и объяснение, почему так много советских «испанцев», тех, кто там успел повоевать, потом под репрессии попали — значит, Сталин не сомневался, что ноги нашего заговора из Испании растут. И докажите мне, что не было там никакого предательства! Через четыре года аукнулось, да ещё как — чуть кровушкой не захлебнулись! До войны — считанные часы, по всем приграничным округам — полная боевая готовность, войскам ещё загодя велено ночью, чтобы никто не заметил, выдвигаться на боевые позиции. Положение скользкое — хуже не придумаешь. На провокации дан приказ не отвечать — чтобы нас потом в зачинщики войны не записали. Но если фашисты перейдут границу — открывать огонь на поражение. Это значит: по тебе стреляют, а ты терпи — пока враг границу не нарушит. У всех нервы на пределе, и только в Белоруссии — тишь да благодать. Там командующий Западным особым округом генерал Павлов в субботу 21 июня вечером в театр идёт! Как сию странную тягу к прекрасному прикажете понимать? А вот так: это негласный сигнал войскам округа: «Ничего не будет, можно успокоиться — уж командующий-то знает, раз в театр идёт»! Вот и успокоились: гарнизон Брестской крепости застали врасплох — там никакой боевой готовностью и не пахло. Защищались потом героически, но в плен шесть-семь тысяч человек всё же попало — в первые же дни! Семьи военных, опять же, тайно не вывезли — все погибшие гражданские лица на его совести. Вот вам цена предательства на войне! Не хотите же вы сказать, что всем командующим один приказ поступил, а генералу Павлову — другой? Или что он — просто по беспечности? В такую беспечность, знаете ли, поверить невозможно — даже юнец необстрелянный себе такого не позволит, если уж его командиром поставили. А тут — опытный военный, боевой генерал, прошедший не одну кампанию. Вот он, генерал Павлов, — как раз из тех самых «испанцев», да. Случайно ли? Мне не верится. Только в газетах, дорогой историк, в открытую сообщать обо всём этом было нельзя — пришлось выдумывать, будто все заговорщики ещё с 1932-го года с троцкистами были связаны. А на деле никакого заговора до Испании, скорей всего, и не было — потому его и обнаружить не могли.
— Почему «пришлось»? — не понял я.
— А ты сам посуди: как объяснить армии и народу, что у Тухачевского — у самого Тухачевского! — и у самого Уборевича, самого Якира, что у них, таких прославленных и победоносных, коленки дрожат с Гитлером воевать? Кто тогда в будущую победу поверит? Никто не поверит — ни комдивы, ни красноармейцы. А без веры в победу и сопротивляться бессмысленно: боевой дух для армии — наиважнейшая вещь. А сказали: «троцкисты» — это народу понятно, о троцкистах пресса уже десять лет без устали говорит. Не забывай: Сталин до революции, кем был? Агитатором, пропагандистом. А пропаганде не правда нужна — ей нужны сторонники. Когда правда убийственна, её лучше спрятать так, чтобы никто и не догадался, что она была. Тут как раз такой случай: о заговоре сообщили, потому что умолчать никак нельзя, а истинную причину скрыли, и правильно, скажу тебе, сделали.
— Значит, заговор всё-таки был, — медленно произнёс я, тяжело утверждаясь в этой мысли, и уже в следующее мгновенье, поражённый, застыл на месте: — Тогда получается: Сталин ни в чём не виноват? Так что ли получается?
