Судя по всему, офицеров, поступивших в РККА по заданию различных антибольшевистских организаций, было существенно больше. Не случайно руководитель военной организации московского «Национального центра» Н.Н. Стогов однажды сказал начальнику артиллерии той же организации А.Е. Флейшеру: «Странно, что все мы – я (то есть Н.Н. Стогов), Архангельский А.П., А. Мочульский, П.П. Лебедев и многие другие (фамилий Н.Н. Стогов не называл) – пошли на службу к большевикам с благословения правых национальных кругов (правого крыла “Национального центра”) специально, чтобы не дать формироваться армии, и они (то есть А.М. Мочульский, П.П. Лебедев) предались на сторону Советской власти…»[1119] В итоге борьба с персональным предательством была обозначена на первом съезде Особых отделов в декабре 1919 г. как наиболее приоритетное направление деятельности этих органов[1120].
Что касается разведывательной работы московского подполья, то ущерб Красной армии от нее, вопреки утверждавшемуся в советской историографии[1121], был невелик. По оценке члена РВСР С.И. Гусева, документы, изъятые у одного из руководителей московского «Национального центра» Н.Н. Щепкина, свидетельствовали об отсутствии у подпольщиков выходов на крупных штабных работников, поскольку добытые материалы в большинстве своем были запоздалыми, малоценными или неточными[1122]. Не способствовало успехам и поразительное непонимание руководителями подполья сущности большевизма.
Так, генерал Стогов в своих рассуждениях о красных не шел дальше того, что они были представителями мирового еврейского заговора[1123].
На генерала Казановича, тайно побывавшего в Москве летом 1918 г., московские подпольные организации произвели впечатление чего-то несерьезного. Генерал А.И. Деникин впоследствии писал, что «Московские Центры[1124] поощряли вхождение в советские военные учреждения и на командные должности доверенных лиц, с целью осведомления и нанесения большевизму возможного вреда. Я лично решительно отвергал допустимость службы у большевиков, хотя бы и по патриотическим побуждениям. Не говоря уже о моральной стороне вопроса, этот шаг представлялся мне совершенно нецелесообразным. От своих единомышленников, занимавших видные посты в стане большевиков, мы решительно не видели настолько реальной помощи, чтобы она могла оправдать их жертву и окупить приносимый самим фактом их советской службы вред. За 2 1/ года борьбы на Юге России я знаю лишь один 2 случай умышленного срыва крупной операции большевиков, серьезно угрожавшей моим армиям. Это сделал человек с высоким сознанием долга и незаурядным мужеством; поплатился за это жизнью. Я не хочу сейчас называть его имя…»[1125] Деникин имел в виду выпускника академии бывшего генерал-лейтенанта В.И. Селивачева, в августе – сентябре 1919 г. командовавшего группой войск Южного фронта.
Существовало антибольшевистское подполье и на Северо-Западе России. Впрочем, многие наблюдатели, как отечественные, так и иностранные, скептически оценивали его возможности[1126]. Еще с марта 1918 г. бывший генерал-майор Б.В. Геруа, назначенный начальником штаба Северного участка и Петроградского района завесы, переправлял офицеров в белые войска на Севере России. В подпольной антисоветской организации в Петрограде летом 1918 г. состоял выпускник академии генерал от кавалерии Г.О. Раух. Собственную агентурную сеть в Петрограде создал и бывший начальник петроградского охранного отделения, в прошлом генерал-майор К.И. Глобачев[1127]. Подпольной деятельностью он занялся по просьбе генерал-майора В.П. Никольского[1128]. Агентура Глобачева работала на «Правый центр», кроме того, генерал взаимодействовал с британским разведчиком С.Г. Рейли. В 1917–1918 гг. в Петрограде существовала и военная организация «Правого центра», штабом которой руководил полковник Б.П. Поляков, а контрразведывательное отделение возглавлял капитан Р.Д. Мергин[1129].
