Кроме газетного дела соприкоснулся я в Киеве и с пропагандным. Уже начиная с Константинограда мы с Циммерманом писали, печатали и распространяли в населении сотни тысяч летучек, говоривших о задачах Добровольческой армии. Генерал Бредов позвал меня однажды и спросил: «Вы когда-либо делали публичный доклад?» «Никак нет!» «Ну, так сделайте! Через неделю в Купеческом собрании прочтите доклад о нашем походе на Киев и о победах Добровольческой армии. Организационную часть берет на себя Кучинский, представитель Освага» (Осваг, т. е. Осведомительное агентство, было как бы министерство[м] пропаганды при Добровольческой армии). Я написал и вызубрил доклад, а целый взвод чертежников сделал несколько исполинских схем, иллюстрировавших текст. Публики набрался полный зал. Я оробел 3 раза – в начале, когда почувствовал на себе 2000 глаз; в середине, когда вдруг забыл дальнейший текст и, лишь взглянув в рукопись, опять стал на рельсы; в конце, когда не знал, что мне делать с множеством цветов, брошенных мне под ноги на эстраду: выручили 2 дамы, сидевшие в первом ряду, – они собрали букетики, пока я раскланивался перед рукоплескавшей публикой, и вручили мне цветы. Эти овации относились не ко мне, а к Добровольческой армии, о которой я докладывал. Второй доклад делал я по приглашению «Союза возрождения России» – это было объединение левых, к нам, к Добровольческой армии, оппозиционных политических деятелей; они обратились ко мне, правоверному «добровольцу», потому, что в моих статьях не обнаруживали реакционных мыслей.
Текст моего первого доклада был напечатан в виде брошюры под заглавием «Взятие Киева войсками Полтавского отряда» (пессимист Миша Калнин мне советовал приступить к составлению второй брошюры: «Отдание Киева войсками Полтавского отряда»). Мне эта брошюра дала хороший доход, а вскоре после ее напечатания ко мне пришел некий делец, направленный ко мне нашим старшим адъютантом капитаном Головиным; делец рассыпался в похвалах моей брошюре, которой он, конечно, не читал, и сразу же купил у меня право на второе издание «в одном или двух миллионах экземпляров». Вручив мне в виде задатка 30 тысяч рублей, он пригласил меня на завтрак у него в канцелярии для обсуждения деталей издания. За завтраком не было сказано ни слова о брошюре, но он и его компаньоны, не менее наглые, чем он, предложили мне вступить акционером в создаваемое общество «Добрармия Москве».
Идеологическая ширма этого предприятия была такова: мало избавить Москву и города на пути к ней от большевиков, надо их избавить от голода и от товарного голода, а для этого непосредственно за войсками должны продвигаться поезда с продовольствием и товарами. Коммерческая сторона заключалась в том, что «Добрармия Москве» будет закупать целые поезда грузов и по себестоимости (под контролем властей) продавать товары и продукты населению, однако 1–2 вагона общество может продать и по вольной цене (в этом и заключался трюк: можно без барыша продать 15 вагонов муки и кухонной посуды, но нажить миллионы на вагоне дамских чулок и на вагоне ниток). Общество имело бы 10 акционеров – из них 5 дают капитал, а 5 офицеров – свои связи; барыши же делятся на 10 частей поровну. Меня, по-видимому, заманивали по двум причинам – я был влиятелен в штабе генерала Бредова, а мой дядя был начальником военных сообщений. Я не знал, вступить ли в это общество, но Милочка (у нее ясность ума и чистота сердца всегда были отличны) указала мне, что это – не офицерское дело. Она меня спросила: «Вступил ли бы ты в такое общество, в то время, когда был подпоручиком 15-й артиллерийской бригады?» «Не вступил бы» – «Ну, так и теперь не вступай!» И я не пошел на «суаре», которое давал главный директор по случаю основания общества. Так я «упустил» единственную в моей жизни возможность стать миллионером.
Впрочем, деньги никогда не гипнотизировали нас с Милочкой. И мои большие газетные заработки в Киеве были не целью, а «побочным продуктом» моего публицистического производства, сильно меня увлекавшего.
