Пройдя первое оцепление стражников — монгольских лучников, ценимых Медичи за их ловкость в стрельбе, — мы попали в жужжащий улей. Широкую лестницу, зал для приемов заполонили все влиятельные горожане Рима. И все они громко разговаривали и смеялись. У одного из окон на эстраде играла группа музыкантов, но звуки виол терялись среди голосов гостей. Молодые лакеи в ливреях дома Медичи (зеленые камзолы, на шести пуговицах которых были выдавлены фамильные гербы) ловко сновали от одного к другому, держа в руках подносы с напитками и сладостями. Избавившись от плаща, несколько оглушенный шумом, я отправился на поиски Леонардо, лихо вклинившегося в толпу приглашенных. Я обнаружил его по плотно обступившему его кружку и доносившимся из него словам: «Мэтр!», «Очень рады!», «Живопись!», «Гениально!».
Пробиться к нему нечего было и пытаться, и я принялся бесцельно бродить между банкирами, кардиналами, богатыми торговцами шелками и пряностями, элегантно одетыми молодыми людьми в шапочках, украшенных жемчужинами, матронами и крикливыми детьми, бегавшими из конца в конец зала, и множеством слуг, не перестававших поить и кормить все это сборище.
В этой какофонии голосов, музыки и яркого света я мог бы ее и не заметить. Но вскоре я отрешился от всего, глаза мои были устремлены только на нее.
Это была молодая особа с восхитительным овалом матового личика, с большими голубыми лучащимися глазами, с белокурыми волосами венецианки, косой, закрученной на затылке, с задорным носиком, очаровательным ротиком и таким выражением, от которого сердце мое расплавилось. Было ей лет семнадцать-восемнадцать, и она болтала с двумя девушками, которые могли быть ее сестрами или кузинами. Красавица даже не взглянула на меня, хотя я и остановился в нескольких шагах от нее — такое малое и такое непреодолимое расстояние, — застыл в неподвижности, словно пораженный невидимой молнией. Я не мог оторваться от этого чудного видения.
И тем не менее моя поглупевшая физиономия и нелепое поведение, должно быть, привлекли внимание ее матери, так как зрелая, но еще красивая женщина стала посматривать на меня осуждающе. Она кончила тем, что, встав между мной и дочерьми ко мне спиной, заслонила от меня трех граций. Как же я проклинал полноту этой женщины и ее шляпку с пышными перьями!
И я остался один, внутренне обмякший, с опущенными руками, неожиданно утратив интерес к дальнейшей жизни без этой очаровавшей меня незнакомки. Мне захотелось знать о ней все: ее имя, звук ее голоса, ее смех, слова, произносимые ею, — короче, все, что мне было недоступно… Мне хотелось ощутить на себе взгляд голубых глаз, видеть свое отражение в них… Одним словом, во мне появились те слащавые мысли, которые оглупляют и размягчают самые закаленные сердца и души.
Никогда еще, я думаю, меня так не поражала женская красота. Никогда еще я не чувствовал себя таким тусклым, невзрачным. Никогда еще я так сильно не желал купаться в лучах света, испускаемых существом другого пола.
Я уже погружался в меланхолию, но тут рука Леонардо опустилась на мое плечо.
— Гвидо, наконец-то! Где тебя черти носили? Забыл, зачем мы здесь? Пора обеспечивать твое будущее!
Я все еще был в задумчивости, и до меня не доходил смысл его слов.
— Вам знакома девушка, которая только что была здесь с двумя другими?
— На девушек я уже не смотрю! Меня больше интересует твое будущее! Следуй за мной, я представлю тебя канонику Строцци, он жалуется на боли в животе. Постарайся отвечать вразумительно, если он начнет задавать тебе вопросы!
Мы пробились через толпу к невысокому мужчине, одетому в черное, который прижимал к паху ладонь с пальцами, унизанными перстнями. У него было бледное лицо страдальца, и он, казалось, едва держался на ногах.
— Каноник Строцци, вот тот молодой врач, о котором я вам говорил. Я описал ему вашу ужасную боль при мочеиспускании. И знаете, что он сразу сказал? «У этого несчастного, судя по всему, камень в мочевом пузыре».
Надо же, камни в мочевом пузыре! Он вмиг догадался. И попросил: «Проведите меня к нему, я научу его, как излечиться». Не так ли, Гвидо?
Не очень убежденный, я осторожно кивнул. Одновременно я лихорадочно силился вспомнить хотя бы одно или два средства для растворения камней, образующихся иногда в почках или мочевом пузыре и делающих жизнь невыносимой. Честно говоря, я так ничего и не вспомнил. Каноник, принимавший слова Леонардо за чистую монету, с надеждой улыбнулся мне:
— Вы так молоды… Вы действительно сумеете мне помочь?
— Ну да, конечно! — слишком бодро произнес я. — Да… разумеется… ведь неизлечимых болезней нет.
Увы! Напрасно я напрягался, в голову не приходила ни одна мыслишка о камнях. Не так-то приятен был переход от ангельского личика прекрасной незнакомки к затрудненному мочеиспусканию каноника.
— Камни — они и есть камни, — продолжил я. — И… следует подобрать нечто… чем размельчить их, чтобы они вышли со струей.
В сложившихся обстоятельствах медицину вряд ли обогатил бы мой диагноз. К моему большому счастью, от Винчи не укрылось мое замешательство.
