Подбегаю к барной стойке, высыпаю в бокал содержимое трех флаконов, добавляю воды из кувшина, перемешиваю. Спина Эвелины выгнута дугой, пальцы цепляются за толстый ворс ковра. Запрокидываю голову Эвелины, вливаю ей в рот пенящуюся жидкость. За спиной звучат предсмертные хрипы Майкла.
Судороги Эвелины внезапно прекращаются. Из уголков глаз струится кровь. Эвелина натужно втягивает воздух. Я с облегчением вздыхаю, касаюсь жилки на ее шее, проверяю пульс – лихорадочный, но сильный. Она выживет. А Майкл – нет.
Виновато гляжу на него. Труп Майкла выглядит точно так же, как труп его отца. Очевидно, обоих отравили стрихнином, полученным от Себастьяна Белла. Наверное, стрихнин подмешали в виски. В бокал Эвелины. Из которого она отпила несколько глотков, если судить по времени действия яда. Майкл выпил все сразу. Знал ли он, что в бокале яд? Скорее всего, нет, иначе не встревожился бы, почувствовав неладное.
Нет, в этом повинен неизвестный отравитель.
– Кто? – взволнованно спрашиваю я самого себя. – Фелисити? Хелена Хардкасл? С кем мог сговориться Майкл? Или он ничего об этом не знал?
Эвелина понемногу приходит в себя. Противоядие действует быстро, хотя она еще очень слаба. Ее пальцы бессильно касаются моей руки, с губ слетают невнятные звуки.
Я наклоняюсь к ней.
– Я не… – Она тяжело сглатывает. – Миллисент… убили.
Она тянется к горлу, вытаскивает из-под платья цепочку, на которую надет перстень с фамильным гербом Хардкаслов.
Я недоуменно моргаю.
– Надеюсь, теперь вам известно все, что нужно, – звучит у двери в сад. – Только вам это не поможет.
Оборачиваюсь и вижу, как из темноты выступает лакей. Он похлопывает ножом по ноге, обнаженный клинок поблескивает в свете свечей. Красно-белая ливрея усеяна пятнами жира и грязи, как будто из-под ткани сочится его гнусное естество. У пояса болтается пустой холщовый мешок. Я с ужасом вспоминаю, как он бросил окровавленный мешок к ногам Дарби и что-то влажно хлюпнуло, ударившись о землю.
Смотрю на часы. Дарби сейчас греется у жаровни, дожидается, пока не разойдутся гости. Мешок лакея уготован Раштону.
Лакей ухмыляется, плотоядно сверкает глазами:
– Убивать мне еще не надоело, и не надейтесь.
Серебряный пистолет валяется в цветочном горшке. Для стрельбы пистолет не годится, но лакей этого не знает. Если дотянуться до пистолета, то лакей испугается и сбежит. Дело рискованное, но между нами стол. Может быть, мне повезет.
– Торопиться мне некуда… – Лакей осторожно ощупывает разбитый нос. – Я с вами за это посчитаюсь.
Раштон не из пугливых, но сейчас ему очень страшно, и мне тоже. У меня осталось всего два воплощения: Грегори Голд весь день проведет связанный, в сторожке, а Дональд Дэвис застрял где-то на дороге, за много миль отсюда. Если я сейчас умру, то вряд ли у меня останется шанс выбраться из Блэкхита.
– А пистолетик вам не понадобится, – говорит лакей.
Во мне вспыхивает искра надежды – и угасает, как только я замечаю его довольную ухмылку.
– Да-да, красавчик, я вас убью, – заявляет он, поигрывая ножом. – Вот только сопротивляться вы не станете. – Он подступает ближе. – Дело в том, что я поймал Анну. Если не хотите, чтобы я ее замучил до смерти, сдавайтесь немедленно. А потом приведете на кладбище всех, кто еще остался.
Он разжимает кулак, показывает мне окровавленную шахматную фигуру и небрежно швыряет ее в камин, где она тут же сгорает дотла.
Он делает еще шаг:
– Ну, что делать будем?
Я цепенею, во рту пересыхает. Раштон всегда знал, что умрет молодым. В темном переулке или на поле боя, в безвыходной ситуации, там, где нет ни света, ни тепла, ни дружбы, ни любви. Он понимал, что балансирует на грани, и смирился со своей участью, но надеялся умереть с честью, доблестно сражаясь до последней капли крови, пусть даже и в самой безнадежной ситуации.
А лакей лишает его даже этого. Придется умереть позорно, без борьбы.
– Отвечайте! – нетерпеливо требует лакей.
Я не могу произнести ни слова, не могу признать поражение. Я так близок к разгадке, что мне хочется кричать от бессильной злобы.
– Отвечайте! – настаивает лакей.
Я с трудом киваю. Он нависает надо мной, обволакивает меня зловонным дыханием и вонзает клинок мне под ребра. Кровь клокочет в горле, заполняет рот.
Он приподнимает мне голову, глядит в глаза.
– Осталось только двое, – говорит он и рывком поворачивает клинок.
Дождь барабанит по крыше, копыта цокают по брусчатке. Я в карете, на сиденье напротив – две дамы в бальных платьях. Они перешептываются, сталкиваясь плечами, когда карета раскачивается на рессорах.
Меня пробирает озноб. Вот об этом и предупреждал Голд. Вот от этого у него и помутился рассудок. Где-то там, в темноте, поджидает лакей с ножом.
– Одри, он проснулся, – говорит дама, заметив, что я открываю глаза.
Вторая дама наклоняется ко мне, кладет руку на колено, обращается громко, как к глухому:
