Ее имя высвобождает меня из растерянности Голда, возвращает мне мои воспоминания.
Оставаться собой становится все труднее.
Полной грудью вдыхаю студеный воздух, сжимаю шахматную фигуру в руке, отгораживаюсь от Голда прочной стеной, возведенной из воспоминаний об Анне. Леплю кирпичи из ее смеха, из ее прикосновений, из ее отзывчивости и тепла. Удостоверившись, что стена высока и прочна, снова осматриваю оранжерею, убеждаюсь, что все еще спят, и вхожу в дом.
На диване, с головой накрывшись пиджаком, спит подвыпивший приятель Дэнса Филип Сатклифф. Он сонно чмокает губами, приоткрывает глаза, что-то бормочет и снова засыпает.
Я жду. Вслушиваюсь в тишину. Капли дождя. Сопение.
Больше ничего.
С портрета над камином за мной следит бабушка Эвелины, укоризненно поджав губы. Художник запечатлел ее в момент гневной отповеди.
По коже бегут мурашки.
Я неодобрительно рассматриваю портрет, написанный деликатными, легкими мазками. В уме возникает совершенно иной образ, резкий и рельефный, как шрам, скульптурные слои краски высятся горными вершинами. От него должно веять настроением. Предпочтительно скверным. Такая честность пришлась бы по нраву старухе.
Из-за приоткрытой двери доносится взрыв визгливого смеха, клинком пронзающего чьи-то слова. Похоже, гости начинают спускаться к завтраку.
Надо торопиться.
Закрываю глаза, вспоминаю, о чем Миллисент говорила с сыном, что заставило ее так неожиданно уйти, но не могу разобраться в беспорядочных воспоминаниях. Слишком много дней, слишком много разговоров.
В коридоре заводят граммофон, обрывки мелодии разрывают тишину. Что-то с грохотом падает, музыка, взвизгнув, обрывается, приглушенные голоса переругиваются.
Мы стояли в саду, под окнами бальной залы. Миллисент погрузилась в печальные воспоминания. Мы говорили о прошлом: как она еще ребенком приезжала в Блэкхит, как потом привозила сюда своих отпрысков. Никто из них не оправдал ее ожиданий. А потом она рассердилась на меня. Увидела, что я смотрю в окно на Эвелину, и приняла мою тревогу за похотливый зуд.
«Тебя всегда тянет к самым беззащитным, – сказала она. – К самым кротким, к тем, кто не…»
А потом она что-то увидела и забыла, что хотела сказать.
Крепко зажмуриваюсь, стараюсь вспомнить, что бы это могло быть.
Кто еще был с Эвелиной?
А через миг я стремглав бегу по коридору в галерею.
Галерею освещает одинокая керосиновая лампа на стене, хлипкое пламя не разгоняет, а сгущает тени. Снимаю лампу с крюка, подношу к фамильным портретам, внимательно разглядываю каждый.
Блэкхит обступает меня со всех сторон, скукоживается, как паук, обожженный пламенем свечи.
Через несколько часов Миллисент Дарби увидит в бальной зале то, из-за чего, оставив сына в саду, поднимется в галерею, где, укутанная в шали и подозрения, увидит среди старинных картин новые портреты кисти Голда. Обычно, в сотнях других витков, она не обращает на них внимания. Но не в этот раз. Сейчас прошлое пожмет ей руку.
А воспоминание ее убьет.
Утро, двенадцать минут восьмого. В вестибюле беспорядок. Пол усыпан осколками разбитых графинов, портреты на стенах перекошены, лица давно ушедших предков усыпаны напомаженными поцелуями. Галстуки-бабочки свисают с люстры, будто летучие мыши. Посреди вестибюля стоит Анна, босая, в белой ночной сорочке, задумчиво разглядывает руки, будто они скрывают какую-то тайну.
Анна замечает меня не сразу, и несколько секунд я смотрю на нее, пытаясь сопоставить мою Анну с Аннабеллой Колкер из рассказов Чумного Лекаря. Интересно, слышит ли она сейчас голос Аннабеллы. Может быть, она воспринимает его так же, как я в первый раз воспринял голос Айдена Слоуна – как нечто далекое, чуждое, отстраненное, но в то же время являющееся неотъемлемой частью тебя.
Стыдно признать, но я больше не доверяю Анне. Хотя еще недавно я горячо убеждал Чумного Лекаря в ее невиновности, теперь я смотрю на нее с подозрением, опасаясь, что в ней еще кроется чудовище, погубившее мою сестру.
– Анна, – тихонько окликаю я, внезапно смущенный своим видом.
Проведя все утро в лауданумовом угаре, Голд пару раз плеснул в лицо холодной водой и этим ограничился. Бог знает как я сейчас выгляжу. И чем от меня воняет.
Вздрогнув, она смотрит на меня, спрашивает:
– Мы знакомы?
– В некотором роде. Вот, возьмите. Это поможет вам вспомнить.
Я швыряю ей шахматную фигуру. Анна ловит ее одной рукой, кладет на ладонь, разглядывает. Лицо озаряется узнаванием.
Неожиданно она подбегает ко мне, обнимает, орошает слезами рубаху.
– Айден, – глухо шепчет она, прижимая губы к моей груди, – я помню… помню.
От Анны пахнет молочным мылом и хлоркой, пряди волос щекочут мои небритые щеки.
Внезапно она размыкает руки, отшатывается.
Отталкивает меня, хватает с пола осколок стекла. Ее рука дрожит.
– Вы меня убили! – восклицает она, до крови сжимая битое стекло.
– Да, – говорю я, готовый обвинить ее в убийстве моей сестры.
