Монах не ответил, но было заметно, что слова квестаря ему приятны. Он двинулся вперед, брат Макарий последовал за ним, не переставая восхвалять его милосердие. Они прошли мрачные каменные ворота и вышли на узкий дворик, со всех сторон окруженный высокой стеной. Здесь суетилась замковая челядь. Все почтительно уступали дорогу монаху, который широкими шагами быстро двигался по двору. Брат Макарий с любопытством осматривался вокруг, но стоило монаху замедлить шаги или пробормотать что-нибудь себе под нос, как квестарь скромно опускал взор и низко наклонял голову. Они дошли до ниши в стене; монах, достав тяжелый ключ, открыл низенькую дверь, и они углубились в темный коридор.
Хотя день был знойный, здесь стояла прохлада, и у брата Макария мурашки побежали по телу. Он прикоснулся к стене: она была сырая, словно по ней текла вода. Тем временем монах провел его в небольшую келью с одним окошком под самым потолком, сквозь которое пробивался слабый свет. Квестарь заметил на стене огромное распятие, а под ним две висевшие крест-накрест плетки. В углу стояла деревянная койка, прямо на доски была наброшена овечья шкура, под окном – грубо сбитые стол и табурет. Иезуит закрыл дверь и посматривал на квестаря, довольный впечатлением, которое на того произвела убогая обстановка кельи.
Брат Макарий перекрестился на распятие, скромно встал у стены, перебирая кончик веревки, которой он был подпоясан, и зашептал молитву.
– Мы здесь одни, – сказал замогильным голосом монах, – можешь, брат мой, рассказывать, что тебя тревожит.
Квестарь снова упал на колени и не смел поднять головы. Иезуит положил ему руку на плечо и вознес глаза кверху.
– Говори, брат мой, я выслушаю тебя терпеливо.
И брат Макарий, при каждом слове ударяя себя в грудь так, что эхо прокатывалось по келье, начал рассказывать о привидениях, являющихся ему по ночам, о соблазнах земных, о пользе отречения от жизненных утех, об искушениях, одолевавших его среди людей, с которыми он вынужден соприкасаться, исполняя свои обязанности. Иезуит глубже надвинул капюшон на глаза и крепко сжал плечо квестаря.
– Говори все, – хрипло сказал иезуит. – Господь внемлет тебе.
Брат Макарий пал ниц на каменные плиты пола, раскинул крестообразно руки и начал рассказывать:
– Меня одолевают, преподобный отче, соблазны, придуманные сонмом дьяволов, чтобы искусить мое убогое тело, а через него – мою убогую душу и обречь их на вечные муки. Мне часто снятся неземные царства, и я, в королевских убранствах, впадаю в грех, удовлетворяя свои страсти.
– Продолжай, – требовал иезуит, наклонившись к квестарю.
– Каждый раз, как я ложусь отдохнуть, воображение рисует мне сладострастные картины, а из уст моих вырываются возгласы, которые нельзя повторить, не совершая вновь греха.
– Что же это за картины, брат мой?
– Отче преподобный, не заставляй меня вспоминать их, ибо душа моя возмущается при одной мысли об их греховности.
Иезуит поднял костлявый палец.
– Говори все, как на исповеди, и ты будешь очищен от мерзости земной.
– Мне было, отец мой, видение, разжигавшее похоть.
Тут квестарь вновь ударился лбом о камни, застонал и так страшно заскрежетал зубами, словно сам дьявол ворочал у него в желудке жерновами.
– Ну? – торопил его монах.
– Видения бывают у меня, отец мой…
Иезуит хрустнул пальцами со злости, взял квестаря за подбородок и резко поднял его голову.
– Рассказывай же, что ты видел…
Брат Макарий устремил взгляд на иезуита и, заикаясь, проговорил:
– Видел я непотребных женщин во всем их великолепии…
Монах отскочил и перекрестился. Брат Макарий застонал и вновь стукнулся головой о камень.
– Недостоин я твоей милости, святой отец, но верю, что ты не оставишь меня грешного. О-о! – Он вдруг вскочил и приблизился к иезуиту. – О-о! – Тут квестарь, широко раскрыв глаза, протянул руку и прошептал: – Сияние исходит от тебя, отец мой. Верю, что буду спасен.
Монах беспокойно заерзал, посмотрел на распятие, потом в окно и, наконец, уверившись в своем величии, одним движением сбросил с головы капюшон. Вслед за этим, нарушая воцарившуюся тишину, вдохновенно сказал:
– Брат мой, ты достоин сострадания. Я позабочусь о твоей душе. Исповедайся же далее в своих грехах.
– Отче, не погуби раба божьего: как только я начинаю об этом вспоминать, перед взором моим возникают соблазны, насланные дьявольской силой.
– Говори! – настаивал иезуит. Его глаза горели, как два уголька.
– Видел я, как два гайдука, одетые в шелковые шаровары, несли огромное блюдо, на самом низу лежала жареная говядина, а поверх ее – две телячьи ножки, над ними красовались бараньи бока, потом индейки, гуси, каплуны, цыплята, куропатки, бекасы, а на самом верху – мелкая дичь. И все это было украшено каперсами, маслинами, трюфелями.
– И это все? – допытывался монах.
– Нет, не все еще, отец мой.
– Так рассказывай же!
– А от всего этого исходил ангельский аромат…
– Богохульствуешь, брат мой: не ангельский, а иной.
