Когда мы прибывали, на нас бросались собаки, а зрители их отгоняли — вокруг выбранных палаток всегда собиралась толпа — и мы могли шагнуть под полог гостевой половины, расширенной ради такого случая и тщательно убранной перегородкой с солнечной стороны, чтобы дать нам тень. Смущенный хозяин что-то бормотал и исчезал из вида. Буро-красные бейрутские коврики племени были приготовлены для нас у разделительной занавески, вдоль задней стены и у спадающего края, чтобы мы могли сидеть на трех сторонах открытого пыльного пространства. Всего нас бывало около пятидесяти человек.
Хозяин появлялся вновь, вставая у столба; наши местные гости, эль Дейлан, Заал и другие шейхи с неохотой соглашались разместиться на ковриках между нами, устраиваясь, как и мы, на седлах, как на подлокотниках, на подушках из складчатых войлочных ковриков, к которым мы прислонялись. Переднюю сторону нашей палатки расчищали, и часто за собаками гонялись взбудораженные дети, которые бегали по пустому пространству, таща за собой детишек поменьше. Одежды на них было тем меньше, чем меньше они были сами, и тем круглее были их тела. Самые маленькие глядели на общество во все свои хитрые черные глазенки, важно раскачиваясь на расставленных ногах, совершенно голые, посасывая свои большие пальцы и выпячивая в нашу сторону животы.
Затем следовала неловкая пауза, которую наши друзья старались заполнить, показывая нам ручного ястреба на насесте (а может быть, и чайку, отловленную еще птенцом на побережье Красного моря), или петушка, или борзую собаку. Однажды нам на удивление в палатку втащили ручного каменного козла; в другой раз — сернобыка. Когда интерес к ним иссякал, хозяева пытались затеять разговор, чтобы отвлечь нас от хозяйственного шума и от срочных распоряжений, которые шептали поварам через занавеску, откуда доносился сильный запах кипящего жира и вкусного мясного пара.
После паузы хозяин или его представитель приходил и шепотом спрашивал: «Черное или белое?», приглашая нас выбрать кофе или чай. Насир всегда отвечал: «Черное», — и рабу подавали знак. Он держал кофейник в одной руке и три-четыре звякающие чашки из белого фарфора в другой. Он наливал несколько капель кофе в самую верхнюю чашку и предлагал его Насиру; затем наливал вторую мне и третью — Несибу, и затем следовала пауза, в течение которой мы поворачивали чашки в руках и, осторожно пригубив, с видом знатоков смаковали последнюю, самую насыщенную каплю.
Как только чашки были пусты, он протягивал руку, чтобы со звуком поставить их друг на друга и протянуть, с меньшими церемониями, следующему по порядку гостю, и так по кругу, пока не выпьет все собрание. Затем — опять к Насиру. Эта вторая чашка была вкуснее первой, отчасти — потому что котелок глубже вбирал в себя напиток, отчасти — потому что после множества тех, кто пил раньше, остатки сливались в чашку, при этом аромат тех чашек, которые проходили третий и четвертый круг, если приготовление мяса задерживалось настолько долго, был удивителен.
Однако наконец через возбужденную толпу, шатаясь, проходили два человека, вносящие рис и мясо на покрытом оловом медном подносе или мелкой лоханке, пяти футов в диаметре, поставленном на ножки, как большая жаровня. На все племя был только один поднос для еды такого размера, с надписью, выгравированной вокруг цветистыми арабскими письменами: «Во славу Бога, и с верой в милосердие к последним Его, имущество Его бедного просителя, Ауды абу Тайи». Хозяин, которому подходила очередь развлекать нас, брал его напрокат; и, поскольку напряжение ума и тела не давали мне спать, при первом свете дня из-под своих одеял я видел, как поднос путешествовал по окрестностям, и, проследив его направление, знал, где нас будут угощать сегодня.
Теперь он был полон доверху, окруженный по краю белым рисом, как насыпью в фут шириной и шесть дюймов глубиной, заполненный бараньими ногами и ребрами, которые чуть ли не переваливались через край. Требовалось принести в жертву двух или трех баранов, чтобы в центре получалась пирамида такого размера, какой предписывал долг чести. В центре лежали вареные головы, повернутые вверх, поддерживаемые на разрезанных остатках шей, чтобы уши, коричневые, как пожухлые листья, свисали на поверхность риса. Челюсти были откинуты вверх, показывая впадину горла с языком, еще розовым, цепляющимся за нижние зубы; и длинные верхние зубы увенчивали белым цветом всю гору, выдаваясь над колючими волосами в ноздрях и черными губами, которые скалились над ними.
Эта ноша устанавливалась на расчищенную землю между нами, исходя горячим паром, в то время как процессия меньших помощников несла небольшие котелки и медные чаны, в которых готовилось блюдо. Из них, довольно помятых подносов из эмалированного железа, они вычерпывали на главное блюдо все бараньи внутренности: кусочки желтых кишок, белый курдюк, коричневые жилы и мясо, щетинистую кожу, все это плавало в кипящем жидком масле и жире. Зрители с интересом наблюдали, переговариваясь от удовольствия, когда вываливался особенно сочный кусок.
