Кикирилла мечтает получить семьдесят семь бантиков и превратиться в настоящую Кикимору Болотную с бородавкой на подбородке, зелеными волосами и волшебными способностями черной магии. Однако на черные бантики претендует Баба Яга с внучкой Ядигидой. Им необходимы волшебные свойства бантов, которые позволяют безнаказанно творить черные дела. Неожиданно в центр опасных событий попадает девочка Элис, которая рушит чужие планы и чуть не погибает сама.
Черный Кактус словно танцевал ча ча ча.
Баба Яга, сжав кулаки, отошла от окна. Она покрылась холодным потом и повторяла, как заклинание, «Всё хорошо! Всё хорошо!», но боялась даже взглянуть на подоконник.
Все-таки обернулась. Черный Кактус уже стянул с себя колючую шкуру и теперь покрывался бархатными черными цветами, похожими на бантики. Они выскакивали один за другим, и вскоре кактус утонул в них весь. Баба Яга знала, что их ровно семьдесят семь. Значит, паук доплел банты. Значит, пришло время их забрать…
Борис вышел на крыльцо вагончика за два часа до рассвета. Сам не понимал зачем. Постоял. Осмотрелся. Тайга, тайга, тайга… непроходимая тайга.
Вернулся в вагончик. Брим-Бом, его старший брат, обернулся, и колченогий табурет под ним скрипнул. Еще не хватало чтобы табурет развалился. И так их бизнес трещал по швам. Борис не мог понять этих людей: им жалко заплатить за билет, чтобы посетить зверинец. Они, видишь ли, хотят видеть зверей бесплатно и на свободе. А кто сказал, что там им легче живется, на свободе этой? Да если б не Борис с Брим-Бомом, все бы они бы вымерли.
В желудке заурчало. Борис плеснул себе холодного чаю. Может, Брим-Бом и прав. Жeлтый медведь мог бы их спасти. Народ сразу повалит в зверинец. Где-то, говорят, его видели, желтого медведя. Да и вообще, в этих краях, по слухам, водится много всякой любопытной живности. Его брат, например, уверен, что именно здесь живет перламутровая лиса из его сновидений.
Борис глотнул холодного чаю, сморщился:
– Какая гадость!
– Ты о чем?
Брим-Бом уже привел себя в порядок, умылся, надел очки.
– Да забодало все, – отмахнулся Борис.
– Послушай, я уверен, что она живет здесь.
– Кто?
– Перламутровая лиса! Я ее поймаю! И желтого медведя поймаю.
Брим-Бом так тряхнул головой, что очки сползли вниз, криво повисли на носу. Он их поймал, подтолкнул к переносице. Не помогло. Очки не желали держаться на одной дужке – вторая потерялась.
– А глаза у нее фиолетовые! – выдохнул Брим-Бом.
– Отвянь со своей лисой.
– Такая лиса! М-м-м, пальчики оближешь!
Борис готов был задушить брата.
– Ну что ты за человек! Алмазы надо искать – здесь шахт видимо-невидимо!
Брим-Бом стянул с веревки куртку. Она так и не высохла за ночь. Поискал сухую одежду. Увы, чуда не случилось. Закутался в грязное покрывало.
– Похавать бы? – заглянул в кастрюлю, сморщился от отвращения. На дне колыхнулся островок плесени. – Есть чего в кассе?
– Ничего, – соврал Борис. – Даже рубля им жалко для исполнения сокровенного желания! Я бы тыщу отдал, чтобы Олень помог мне найти самородок. – Ладно, пора открывать зверинец.
Борис вышел. Жаль, что он тратит свои золотые годы на зверинец. Когда-то он подавал большие надежды. Играл на пианино. Хорошо играл, талантливо. Пальцы невольно пробежались по перилам. Мечтал сочинить великую оперу, чтобы гастроли по всему миру. Написал целую страницу нот, показал учительнице. Она похвалила и предупредила, что нужно еще много работать.
Борис в тот день бежал домой, и ему казалось, что все вокруг аплодируют, кричат: «Браво! Браво!». Ярким светом софитов горел светофор, а он стоял на перекрёстке и сдержанно кланялся. Потом остановилась старенькая зеленая машина, дверь распахнулась, и отец позвал покататься. Пап, откуда машина? Купил? Здорово! Катались до вечера – на дачу, в магазин…
А вечером выяснилось, что на машину не хватало денег и поэтому пианино продали. Его старое пианино, с расстроенной клавишей «до» и западавшей левой педалью. Вместо пианино зиял пустой угол, выцветший кусок обоев, хлопья пыли в паутине. Борис плакал, а его старший брат смеялся. Так хохотал, что оттопыренные уши стали малиновыми. Будто созрели для того, чтобы их сорвали…
Шумно хлопая крыльями, пролетела сова. Борис поднял голову, взглянул на птицу. Он ненавидел даже эту сову.
…Родители постоянно ссорились. Ни в чем у них не было согласия, даже в имени старшего сына. Мать требовала имя Брим, отец – Бом. В итоге на свет появился мальчик Брим-Бом. Теперь его главные отличия – сутулая спина, черные солнцезащитные очки, безмерная любовь к экзотическим животным.
Хотя у Бориса и Брим-Бома были одни и те же родители, Брим-Бом получился высокий, худой, постоянно размахивающий руками, как чучело на ветру. Борис был коротеньким, с круглым животом (брат обзывал его толстяком), имевшим высшее образование биолога и владельцем трехсот долларов, припрятанных в ножке стола.
…На крыше вагончика, в котором жили братья, ухнула сова, заскребла коготками по гнилым доскам. Борис глянул на часы. Пора открывать зверинец. Подходили деды с внуками, мамы с детьми. Если для него зверинец – головная боль и пустяковый навар, то для маленького посeлка, которого даже нет на карте, их приезд – большое событие.
Снова ухнула сова. Где-то под рeбрами заныла тревога. Отчего его сегодня так колотит? Может, магнитная буря? Борис прошелся вдоль клеток-вагончиков, снял с ворот замок, пролез в будку-кассу.
