– Не смей называть маму преступницей!! – крикнула Даша и тут же зажала ладонью рот. – Не смей! – повторила она шепотом. – Она вам всю жизнь отдала. Не думала о себе никогда. Если она влюбилась до потери пульса, то, значит, не могла ничего с собой поделать.
– Я тоже Алика любила до потери пульса, – вдруг сказала Соня. – Любила, да. А теперь – мне все равно. Не жалко. Нисколечки.
Она усмехнулась. В ее глазах горел недобрый огонек.
– Это слишком, – осадила ее Катя. – Прекрати.
– Не прекращу! Хоть поживем спокойно в свое удовольствие. Без нужды, без унижений. Продадим этот чертов дом, он же теперь наш…
Даша почувствовала, что ее тошнит. Вот-вот вырвет, как будто рядом вонючий Митрич. Она подумала, что Соня совсем как Леха-Художник. Тот тоже ожесточился, перестал ощущать себя человеком. Совсем не стыдно и никого не жалко.
– Я пойду, – сказала она, не глядя на сестер. – Вы уж тут сами все… все, что нужно…
– Даш, прости! – Катя сделала попытку обнять Дашу, но та увернулась и быстро пошла по коридору.
В вестибюле она столкнулась с Варей. Та поглядела на нее с жалостью.
– Уезжаешь?
– Уезжаю.
– Ты знаешь, что… – Варя на мгновение замялась. – В церковь сходи, помолись. Отпевать маму нельзя, а молиться за нее можно, мне батюшка говорил. Понемногу легче станет. А совсем – нет, не пройдет. С этим смириться нужно.
– Спасибо, – тихо проговорила Даша.
– Не за что. Красивый этот ваш… Ярик?
– Да.
– Во как бывает. Можно выйти за хлебом нормальным человеком, а очнуться преступником.
Варя поежилась и скрылась в одной из палат. Даша вышла на улицу. Светало. Небо было белесым, голые ветки деревьев торчали на фоне него, как прутья тюремной решетки. Даша поколебалась и пошла в «Кадриль».
Зал был пуст. Бармен дремал на стуле в углу. Заслышав шаги, он встрепенулся, поглядел на Дашу заспанными глазами.
– Вы?
– Я.
– Нашли маму?
– Да. Она умерла.
Парень едва не свалился со стула.
– Вот ешкин кот! Неужели Леха ее того…
– Он ни при чем. Она сама.
– Сама?
Бармен встал и внимательно поглядел на Дашу.
– Выпить хотите? За счет заведения. У нас круглосуточно.
– Хочу.
Он принес ей рюмку коньяка. Даша выпила залпом. Ей стало тепло, мозг заволокло туманом.
– Еще? – спросил парень.
– Да.
Она выпила вторую рюмку и почувствовала, как ее отпускает. Ненависть к сестрам стала не такой острой. Горе от утраты перестало обжигать. Но сердце все равно болело и ныло, как глубокая, никогда не заживающая рана.
Семейная идиллия оказалась фарсом, иллюзией. Нет и не было никакой всеобщей любви, каждый сам за себя. И с этим придется смириться, как посоветовала Варя.
– Ну что, полегчало? – спросил бармен.
– Да.
– Что будете делать?
– Поеду домой. Кто там у вас был с машиной?
– Сейчас позвоню. Может, удастся его упросить, чтобы он отвез вас за полцены.
Даша вспомнила, что денег у нее больше нет и взять неоткуда. У сестер она просить не будет.
– Спасибо. Я передумала. Поеду на электричке. У вас же ходят электрички?
– До Москвы с двумя пересадками. Через Бологое и Тверь.
– Ничего. Они уже ходят?
– Да, с четырех. Сейчас уже семь. Хотите, провожу вас до станции?
– Если можно.
– Можно.
Парень стащил с вешалки в углу куртку и надвинул на лоб шапку.
– Идемте.
Станция оказалась совсем близко, минут десять ходу. Электричка до Бологого уже стояла на платформе.
– Давайте куплю вам билет. А то высадят контролеры. – Парень добежал до кассы и вернулся с билетами до самой Москвы.
– Вот, возьмите.
– Спасибо вам.
Даше хотелось сказать ему что-то теплое и приятное, но внутри у нее было пусто, никаких слов и эмоций. Ледяная пустота, как в подвале заброшенного дома.
Поезд зашипел и коротко свистнул. Даша шагнула на подножку. Вагон был полон народу, она с трудом отыскала свободное место. Рядом полуспала усталая женщина, сложив на коленях неухоженные руки без следов маникюра.
– Не подскажете, сколько ехать до Бологого? – спросила ее Даша.
Та приоткрыла глаза.
– Без малого три часа.
Даша прикинула, когда она будет в Москве. Получалось, ближе к вечеру. Впервые она не подумала о том, что нужно предупредить Соню, а то та начнет волноваться. Не начнет. Ее теперь ничего не волнует, кроме себя и собственных интересов. И совесть не мучит. Или она просто еще не осознала того, что случилось?..
Даша запретила себе думать о сестрах. Ярик – другое дело. Но что толку сейчас печалиться о Ярике? Ему предстоит долгая реабилитация. Потом суд. За ним срок. Может, и небольшой, но реальный. Катя будет ездить к нему в Осташков, затем в колонию. Продаст свою часть дома, погасит ипотеку, отдаст Олежку в хороший частный сад, где им будут заниматься целый день, а сама сможет работать и навещать мужа. Даша в этом раскладе явно лишняя. Ну и бог с ним…
Электричка неслась на приличной скорости. За окнами уже было совсем светло. Народ все прибывал, уже стояли в проходе. Даша попробовала подремать, закрыла глаза, но перед взглядом тут же вставали подвал, мать, лежащая в кровавом желе, белое лицо Альберта, его жуткая застывшая рука, взывающая о помощи. Она вздрогнула, съежилась в комок на жестком сиденье и больше не предпринимала попытки уснуть…
