— Что ты хочешь играть?
— В шарики.
Возможно, впрочем, что познания маленькой выскочки в области театрального искусства на этом заканчивались, ибо с выключением света в зрительном зале малышку объял ужас.
— Папа, — прошептала она, — почему темно?
— В театре всегда темно.
— Почему?
— Потому что так.
— Почему так?
Насыщенные беседы подобного рода в значительной степени способствовали просвещению моей дочери. Встав однажды на маршрут ответов на бесконечные «почему?», ты можешь свернуть с него, лишь радикальным образом изменив положение вещей, то есть при помощи различных продуманных предложений, как, например: «Смотри, Ранана, как папочка стоит на головке!» или «А кто хочет жвачку, пусть громко крикнет "Жвачка!"».
Да, образование — дело нелегкое! Как, к примеру, объяснить малышу, что в театре должно быть темно, ибо в визуальном аспекте… концептуально… я знаю?
— Ранана, — строго выговорил я, — или ты будешь помалкивать, или пойдем домой.
На мое счастье, занавес поднялся, на сцене появились маленькие смешные клоуны и начали красиво танцевать. Дочь смотрела огромными глазами и вскоре снова обратилась ко мне за получением информации:
— Папа, почему клоуны танцуют?
— Потому что они рады, что Ранана здесь.
— Я не хочу дядей, — заметила моя дочь и прорычала: — Тишина!
— Тихо, не мешай, ладно?
— Почему танцуют?
— Профессия у них такая. Папа пишет, Ранана разносит дом в щепки, клоуны танцуют.
На этом этапе моя дочь решила спеть песенку про маленького танцующего клоуна. Одни зрители начали проникаться впечатлением, другие же делали прозрачные намеки насчет дебилов-родителей, которые приводят в театр младенцев.
Я видел, что Ранана собирается расплакаться из-за враждебности окружения, и поэтому тут же попытался изменить ее настрой:
— Посмотри, малышка, как куколка красиво прыгает!
— Это не кукла, — внесла коррективу Ранана, — это дядя артист.
— Нет, это кукла.
— С ума сошел! Это дядя!
— Ты что, не видишь, что он деревянный?
— Из дня Праздника деревьев?
Этот Дорон в саду мне никогда не нравился. Он нахальный и тупой, надо будет поговорить с его родителями. Целую минуту стояла тишина. Я уже начал беспокоиться.
— Папа, — поинтересовалась Ранана, — зачем веревочки?
— За веревочки водят кукол.
— Не кукол, дядей!
Поняв, что мне одному не преодолеть объективных трудностей, я подозвал стоявшего в стороне распорядителя и спросил:
— Скажите, господин полицейский, это артисты или всего лишь куклы?
— Разумеется, артисты. Какие же это куклы?
И подмигнул мне. Ранана устремила на меня взгляд, полный жалости. Она всегда не переоценивала мои умственные способности. Куклы поют и танцуют! Конечно! На сцене продолжали кувыркаться клоуны ростом с Ранану.
— Папа, почему я без веревочек?
— Потому что ты — не кукла.
— Неправильно! Я — кукла!
Ну вот, она уже плачет. «Я — кукла! Я — кукла!» Я ее попытался успокоить. Маленькие зверьки на сцене спасли положение.
— Вау-вау, — перекрыла Ранана всех, — бау-бау, мяу-мяу! Папа, что это там? Видит Бог, я не знаю этого зверя. Он похож на верблюда без горба.
— Да, — сказал я, — очень красивое животное.
— Почему красивое?
— Не спрашивай каждый раз «почему»! — вышел я из себя.
Из зала я выбрался весь выжатый и похудевший. Ранана в моих объятиях проявляла недюжинные физические способности.
— Папа сказал, — обратилась она к публике, — что дяди на ниточках, чтоб они не убежали.
Равнодушная публика не желала углублять свои познания в том, каким образом некий отец пришел к такому заключению, — она реагировала презрительно, как бы говоря: «Есть же родители, пичкающие своих детей ерундой, пока полиция сидит сложа руки».
— Папа, — подвела итог Ранана, — я не хочу играть в театре.
Это — единственное достижение «Пикколи». Его гастроли в нашей стране прошли не впустую.
До поворотного пункта моей жизни я пребывал в полной безвестности. Лишь изредка мне удавалось пробудить к себе некоторый общественный интерес, как, например, после составления нового словаря иврита, появление которого было отмечено в литературном журнале в разделе «Получено редакцией»: «Э. Киш. Сл. ивр. 24 тт.». Затем, если память мне не изменяет, я использовал летний отпуск, чтобы покорить вершину Килиманджаро, и, если бы не насморк корреспондента израильского агентства новостей ИТИМ, обо мне обязательно упомянули бы в новостях по радио. Через несколько лет мне удалось создать Десятую симфонию Бетховена, и тогда, наконец, в разделе развлечений газеты на идише появилась взвешенная критическая статья обо мне. А вот еще один важный момент моей жизни: после того как я изобрел лекарство от рака, меня принял министр культуры, и мы беседовали почти четверть часа до появления в кабинете делегации женской организации «Хадаса» из Аргентины. Что еще? Ах да, в последнее время я занялся историей и написал большой эпос о еврействе от праотца Авраама до футболиста Мики Берковича на 400 страницах, и по этому поводу со мной было интервью на армейской радиостанции. Однако широкой публике мое имя, к сожалению, оставалось неизвестным. И тогда в моей жизни произошел поворот.
* * *