У Союза художников достало щедрости подарить. У города недостало мужества отклонить дар. Да, отклонить — именно это должны были подсказать чувство ответственности и здравый смысл: ведь место художественной галереи из ценных картин советских художников не в малооборудованном и малоохраняемом Доме культуры.
Но жесты совершаются не во имя здравого смысла, а ради сиюминутного эффекта.
…Я не назвал имени ни одного художника, для того чтобы не доставлять лишней боли авторам полотен. И все же должен перед ними извиниться. Мне важно было узнать истории создания картин, и я не мог скрыть от мастеров судьбу их детищ.
Они находились в радостном неведении (один из них даже хотел подарить Зарайску несколько новых полотен); я это неведение разрушил. Они были потрясены…
И вот, чувствуя всем сердцем их боль и печаль, думал я о том, что жест при всей сиюминутности имеет последствия весьма долговременные и непредсказуемые. Эти последствия измеряются десятилетиями. Жест — не только фейерверк, но и мина замедленного действия, он несет потери невосполнимые и непредвидимые. Я сейчас имею в виду не только душевную боль и печаль и не только потери административно-юридические: комиссии, расследования, переписку, допросы и вопросы…
Я имею в виду и нечто большее! Поскольку социальный жест «живет во времени», все последующее неизбежно несет на себе его «мету», заключает некое зерно — необязательности, а то и безответственности: и этической и юридической. Жест развращает, он как бы развязывает руки, «разрешает» вести себя не должным образом; и от самих действующих лиц зависит, насколько широко они этим «разрешением» воспользуются. В нашей истории воспользовались в полную силу.
…А казалось бы, что дурного! Подарили — не отняли. А подарок — это радость…
Да, совершенно естественно, что жизнь имеет ярко-праздничную, парадную форму наряду с будничной, повседневной, маловпечатляющей. В парадной царят интервью, аплодисменты, викторины. В непарадной, будничной — мучительно пишутся этюды к картинам, поражения порой не отличаются от побед, поддерживается оптимальная температура в выставочных залах, человеческих и социальных отношениях. Отвергать парадную сторону — не меньшее лицемерие, чем неадекватно ее возвеличивать. Она тоже нужна в жизни. Но она не только украшает, но и улучшает жизнь лишь тогда, когда обеспечена золотым запасом будничной, повседневной, маловпечатляющей работе.
Если же вернуться к нашей истории, то важно уметь отличать великое социальное достижение — реально существующий в нашем обществе контакт искусства с широчайшими массами — от бутафории.
Особенно опасна бутафория в духовной жизни — а живопись именно к ней и относится, — потому что одна из высших социальных миссий духовной жизни общества — борьба с фальшью.
Жесты обладают той особенностью, что о них хочется потом забыть, что, как мы и видели, почти удалось в нашей истории всем без исключения.
Но вот интересный парадокс: можно сегодня о них забыть, а завтра — завтра жизнь напомнит: душевной болью или административной суетой.
Жесты не только демонстрируют нечто. Они и убивают что-то. Ставшее давным-давно тривиальностью выражение «убийственный жест» больше, чем банальная гипербола эпохи немого кино.
В духовной жизни неубийственных жестов нет.
P. S. Уже работая над этой статьей, я узнал, что в выставочном зале в Москве, на Кузнецком мосту, после реставрации (нынешняя реставрация — что реанимация) демонстрировалась та самая художественная галерея XVIII века, которая была обнаружена в Зарайске Ф. Вишневским.
Эта выставка стала подлинным событием в культурной жизни. Радостным событием. Именинами сердца.
Лежали-лежали полотна навалом в тишине и сырости, разрушаясь медленно. Может быть, лет пятьдесят. Может быть, лет сто.
Но важно не это.
Они были утрачены и найдены.
Они были похоронены и воскрешены.
Это обнадеживает!
Статья «Жест», после опубликования в «Литературной газете», была обсуждена на заседании бюро Зарайского горкома КПСС, который отметил актуальность поставленного в ней вопроса о сохранении художественных и культурных ценностей и строго наказал лиц, виновных в исчезновении картин из Дома культуры.
…Он получил пощечину.
Но рассказал мне об этом не в первом, а во втором письме, когда ситуация достигла наивысшего напряжения. Живые подробности этой ситуации неизвестны мне и по сей день, но общие ее очертания начали обрисовываться в первом письме.
Из этого, первого, я и узнал о существовании повести ранее неизвестного мне писателя Юрия Вяземского «Шут», сыгравшей роль зеркала.
