— Да, это она, спасибо. Мама умерла несколько лет назад.
— О, мне очень жаль. — Элейн поставила снимок на место.
Что-то неуловимое в ее тоне навело Пруденс на мысль, что Элейн прекрасно знала, чья это фотография.
— Нам пора. — Кузина обернулась к Виктории. — Пора переодеться к обеду, да и мама будет в ярости, если узнает, что мы сюда заходили.
У Виктории задрожали губы, но Пруденс легонько подтолкнула ее к выходу.
— Ступай. Я переоденусь, умоюсь и спущусь к вам.
— Обещаешь?
— Обещаю. Только объясни, как добраться до твоей комнаты.
Когда девушки ушли, Пруденс быстро переоделась и причесалась. Все, что угодно, лишь бы не думать об одиночестве. Она не знала судьбы страшнее, чем оказаться одной в целом мире. Пруденс не чувствовала себя потерянной после смерти матери, потому что ее окружала семья; пусть в их жилах текла другая кровь, она знала, что всегда может на нее положиться. Теперь, когда не стало сэра Филипа, у нее остались только Виктория и Ровена. Виктория была почти ребенок и мучилась приступами, а Ровена отличалась непостоянством и нерешительностью. Опереться на Ровену мог разве что глупец, и Пруденс, осознав эту правду, испытала легкий озноб.
Но разве у нее был выбор?
Отогнав тревожные думы, она взглянула на материнское фото и после — на свое отражение в зеркале. В ней было мало сходства с милой миниатюрной женщиной на снимке. У матери, как она помнила, были светло-каштановые волосы и небесно-голубые глаза, тогда как локоны Пруденс отливали красным деревом, а глаза были зелеными, как трава. Нос, подбородок и скулы были тонко заострены и разительно отличались от круглого и славного лица мамы.
Оглядевшись, Пруденс вдруг поняла, что мать могла остаться в этих холодных казематах. Могла работать под командованием миссис Харпер, сновать по служебной лестнице и мечтать о дне, когда покинет Саммерсет.
Конечно же, мать знала и графа, и сэра Филипа, когда все были молоды. Пруденс нахмурилась, в очередной раз задавшись вопросом: с какой такой стати сэр Филип возвел простую горничную в гувернантки? Конечно, мать отличалась умом и начитанностью, но не могла сравниться образованностью с большинством гувернанток.
Пруденс охватила тоска по матери. Возможно, здесь она хотя бы узнает больше о той, кого беззаветно любила, но чье прошлое было покрыто тайной. Быть может, она даже отыщет своих родных.
Потому что сейчас ей, как никогда, нужна поддержка семьи.
Ровена расхаживала по спальне, кутаясь в шаль, едва замечая новый, зеленый с золотом ковер от Морриса.[6] С последнего визита покои претерпели значительные изменения: обои с махровыми розами заменили зелеными с плющом, а темную антикварную мебель — современной, из полированной горной сосны.
Но даже элегантная отремонтированная комната не могла скрыть тот факт, что Ровена чувствовала себя лисицей, загнанной в нору, — загнанной непривычной ответственностью, положением в обществе и принадлежностью к женскому полу. Дядя забрал всю власть, а у нее не было никакой. И она, и Виктория, и Пруденс превратились в беспомощных марионеток вроде Панча и Джуди, полностью подчиненных кукловоду.
Когда Ровена принимала ванну, к ней по пути в свою комнату заглянула Виктория и с полным упрека взглядом описала каморку Пруденс. Как будто Ровена могла это изменить.
Или вообще хоть что-то сделать.
Вконец раздосадованная, Ровена распахнула сундук, чтобы выбрать подходящее вечернее платье. Почему ее вещи до сих пор не распаковали? Где горничная?
Ровена замерла, в горле образовался комок. Ее горничной была Пруденс.
— Проклятье! — пробормотала она, извлекая черное шелковое платье с кружевной верхней юбкой.
В дверь осторожно постучали. Ровена бросила платье на кровать и в домашнем капоте направилась к выходу. Она была не в том настроении, чтобы принимать посетителей. На пороге стояла Пруденс в простой полосатой блузке, едва сходившейся на груди, и черной юбке, болтавшейся на стройных бедрах. Обе на миг застыли. Слишком многое изменилось с тех пор, как они расстались нынешним полднем.
— Можно войти? — спросила Пруденс.
Она стояла прямо, с достоинством, но глаза были красные, будто заплаканные.
У Ровены сжалось сердце, и нерешительность как рукой сняло.
— Дуреха. Заходи. — Она втащила Пруденс в комнату, захлопнула дверь и обняла ее.
— Прости, ради бога. Я не знала, что так получится.
Пруденс коротко обняла ее в ответ, затем отступила.
— Это не навсегда, — ответила она.
Ровена кивнула, хотя тон Пруденс показался ей фальшивым.
— Я что-нибудь придумаю, обещаю. — И тут же невидимая петля затянулась туже. — Просто… сейчас я не знаю, что делать, — прошептала она и обхватила себя руками.
Пруденс отошла, кивнула, и до Ровены донесся ее глубокий вздох. Когда девушка повернулась обратно, на ее лице играла неуверенная улыбка.
— Ну и бедлам. Мне придется серьезно потолковать с твоей горничной. Теперь хорошую прислугу не сыщешь днем с огнем. — Она вынула из сундука стопку одежды и принялась развешивать в шкафу.
Ровена улыбнулась в ответ, хотя комок в горле стал больше.
— У меня нет горничной, у меня есть сестра.
