– Пальтишко! – проворчал: – А у кого же брать взаймы? Мне уже совестно. Нужно сейчас? – Он покосился на жену. Оля мяла передник. – Ладно!
Он молча вернулся за стол, давая понять, какого терпения ему стоит её «прихоть». Оля не решилась поцеловать мужа и вышла, осторожно прикрыв двери. А Орловский упёр лоб в ладони: «Рублики! Пальтишки»! Он злился на себя за то, что срывал зло на женщине, ни в чём не виноватой! Срывал по пустякам!
Он вспомнил Валю. Её барственного отца. И испугался: жизнь проходит! Сколько таких, как он, по всей стране безвестных сгинули! Он должен вырваться! Но как? На что? Решил: «Возьму у Аллы»! Переоделся наспех. Соврал: в редакции забыл… И выбежал! На улице придушил сомненья! Потом! Когда вернётся! Всё потом!
Алла жила с матерью и дочкой подростком. Бывший муж артист запойно пил. О её романе с Вовой знала вся редакция. Он всё чаще придумывал отговорки, чтобы не приходить. Алла делала вид, что верит. Она уже подкрашивала седину. Следила за диетой. Когда у Володи родился сын, она смирилась с тем, что стала для Орловского «жилеткой», кому можно поплакаться.
Не разуваясь, в прихожей он попросил денег. Постарался твёрдо смотреть в глаза.
– Сколько?
Она так быстро согласилась, что он растерялся.
– Сотню! Ал, только…
– Мне не к спеху!
Он потянул руку под её шелковый халат, но Алла отстранилась: «Мама дома!»
Прохладный вечер затушевал в серое ускользавший день. Владимир приободрился. Брать деньги у «любимой» женщины, чтобы лететь к другой – это свинство! Но ведь об этом знает только он! Завтра он купит билет на вечерний самолёт в пятницу и утренний на понедельник. Придумает что-нибудь про командировку. Ах, да! Еще Ольге на пальто.
Пакостное ощущение не отпускало. Но он жил пятницей! Валей! Москвой!
Валя переехала в новую квартиру. Огромную. Три комнаты с гостиной. По комнате на каждого. Володя хлопотал, распоряжался, упаковывал и помогал грузить. Девочка Вали радостно бросалась к «Вове» в дни его приезда. Чаевы отмалчивались, что «жених» женат, но дважды в месяц прилетает к дочери. (Не знали, что половину рейсов оплатила она!)
В последний его приезд Валя шепнула:
– Папа хочет с тобой поговорить.
Орловский вошёл за академиком в просторный кабинет со стеллажами книг и присел на черный кожаный диван напротив, присел с враждебностью человека, ничего хорошего не ожидающего от другого человека, человека власти. Чаев сцепил пальцы на пухлом животе и сказал без церемоний, что Владимир ему симпатичен, но он против его связи с Валей. Однако Валя любит его, и она их с Инессой Ивановной единственная дочь.
Позвал же он Владимира, вот зачем! Чаев поднялся на удивление легко для своей тучной комплекции. Извлёк из папки на столе исписанные листы и подал гостю. Простое курносое лицо академика было сосредоточено.
– Твоя переписка! – сказал Чаев. Оба понимали, о какой переписке речь.
Орловский побледнел – за хлопотами он не вспоминал о прошлом. В голове мелькнуло: «У него-то они как»? Орловский ведь отдал их верным людям. В бумагах не было крамолы, лишь собранные Орловским цифры, но академик сказал:
– Если бы материал опубликовали там, это считалось бы изменой.
Из-за полноты он говорил с небольшой одышкой.
Орловский, нервно ощупывая стопку листов, неуверенно проговорил:
– Я здесь живу! И хочу лишь, чтоб люди жили лучше.
Чаев энергично кивнул, сел за стол и переплёл пальцы.
– Да, да, я понимаю! Я, конечно, презираю моё отечество с головы до ног, но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство, – процитировал он с иронией. – Ты, конечно, не думал, что тобой воспользуются, и твои материалы уйдут туда.
Чаев поднялся и прошёл по кабинету.
– Романтика лозунгов заканчивается, когда нужно делать конкретные дела! Варить сталь, выращивать хлеб, строить дома, поднимать страну. И писать талантливые материалы в газету, где ты работаешь! – показал академик пальцем на собеседника. – Там тебя читают тысячи. А здесь, возможно, будут читать миллионы. И ты в ответе за каждое слово и за тех, кто ждёт от тебя это слово. Очень удобно обличать или поднимать людей на борьбу, сидя дома на мягком диване. И гораздо труднее делать для них что-то нужное!
Нос картошкой и щеки академика покраснели.
– Думаю, что ты знаешь, кто передал нам твои письма. Поверь, порядочность многих людей, о которых ты печёшься с такой щепетильностью, заканчивается, когда они узнают, что не получат за свою честность никакой выгоды. Один человек в Тарусе как-то пытался тебе это объяснить.
Они переглянулись. Орловский вспыхнул. Он снова почувствовал унизительное бессилие и липкий страх перед этими людьми, как много лет назад в комнате с привинченным к полу стулом и с зарешеченным окном. Но сказал:
– Те семеро на Лобном месте и студенты из Свердловска тоже думали о выгоде?
Чаев нахмурился.
