— Погодите, — сказал другой, — так вообще можно все зачеркнуть. Вы смотрели по телевизору «Сагу о Форсайтах»? (Тот усмехнулся и отрицательно покачал головой. Это могло означать — терпеть не могу телевидение.) Когда начиналась передача, улицы в городе пустели. Отчего бы? Почему нашим людям, да еще в динамический, как вы говорите, век, интересны образы Голсуорси? А ведь «Сага» — типично семейный роман, как я понимаю?
— Видите ли, Глеб, — убеждающе и примирительно сказал тот, с трубкой, — по-моему, людям вообще свойственно одно желание: нет-нет да и поглядеть на чужие жизни в замочную скважину.
— Из этого «подглядывания», — сказал Глеб, — когда-то родилась литература.
— Несколько вульгарный взгляд, но…
Заиграл оркестр, и слова утонули в музыке. «Ишь, какой шустряк, — подумал Силин. — Петушок какой. Все знает!» Бешелев протянул свой бокал.
— Можно тост за вас, Владимир Владимирович?
— Ну отчего же? Вполне! Чтоб был здоров, а все остальное приложится.
— Вот именно! — засмеялся Бешелев.
На первый танец Бешелев пригласил Нину. Просто встал и протянул ей руку. Нина спросила его:
— Ты только с членами комитета танцуешь?
— Перестань, пожалуйста, — поморщился Бешелев, ведя ее и стараясь не столкнуться с другими парами. — Я совсем перестал понимать тебя. Вечно какие-то подковырки.
— У меня плохой характер, — сказала Нина.
— Возможно. Кто эти, за вашим столиком?
Он тоже слышал обрывки разговора, и его тоже поразило, что разговор шел о литературе. Добро бы о повышении производительности труда или соревновании, ну, на худой конец, о последнем матче ЦСКА — «Спартак», так ведь о литературе, о семейном романе!
— Глеб Савельев из нашего цеха, Алешку ты знаешь, а еще трое — студенты пединститута.
— Как они здесь оказались? — недовольно спросил Бешелев. — Билеты ведь распределялись по цехам. Придется разбираться и кое-кому накрутить хвост. Ты узнай, где они достали билеты.
— Я буду сидеть, пить вино и слушать умные разговоры, — сказала Нина.
Танцуя, она время от времени поворачивала голову и глядела на Алексея. Тот сидел, крутя пальцами свой бокал, один за двумя сдвинутыми столиками — все остальные танцевали. Она видела, как, перегнувшись, директор завода что-то сказал ему, и Алексей улыбнулся — улыбка была вымученной, усталой и неохотной.
— Хватит, — сказала Бешелеву Нина. — У меня голова кружится.
Она подошла к столикам и опустилась на свое место, рядом с Алексеем.
— Устала? — равнодушно спросил он.
— Да. Я смотрела на тебя, и мне показалось…
— Тебе показалось, — перебил ее Алексей. — Давай лучше выпьем. Хорошее винишко.
— Трудно быть бодрячком? — тихо спросила Нина.
Он не ответил. Он подумал, только, что все это очень и очень плохо: не сумел сдержаться, выдал себя, и, конечно, все великолепно понимают, что с ним происходит сейчас.
…Может быть, я слишком уж пристально приглядывался к этому Юрочке? Развязный, самоуверенный хлюст, хотя, наверно, и впрямь умен, начитался до верхней губы. Нет, не надо так. Это самая обыкновенная ревность… Ну и что ж? Что я, не человек, что ли? Но как смотрит, как смотрит на него Лида! Глупенькая, что она видит в нем дальше этого свитера и этой трубки? Что знает о нем? Да ровным счетом ничего…
Почему-то ему стало страшно, когда Эдька начал знакомить всех их с Кричевским. Он подумал, что с ним у Лиды все может быть действительно серьезно. И молчал, все время молчал, и злился на себя за это молчание: что
Нина мягко положила свою руку на руку Алексея. Музыка кончилась, все потянулись к своим столикам. Стало быть, она просто предупредила меня, что музыка кончилась и сейчас они вернутся сюда.
— Так мы не договорили, — сказал Кричевскому Глеб. — О чем же должна писать современная литература?
— Читайте Апдайка и Селинджера, — уже нехотя ответил Кричевский. — У них все сказано.
— Вот как — все! — язвительно отозвался Глеб. — Значит, на Апдайке и Селинджере вся литература и кончается? Бедный мир! Ну что ж, в таком случае будем перечитывать Толстого. И на том спасибо.
— Хватит тебе, — сказала Надя. Она тоже долго молчала. — У каждого свой взгляд.
— Вот именно, — лениво сказал Кричевский. — А не пойти ли нам, братья и сестры, в какое-нибудь менее интеллектуальное место? В обыкновенную пивную, например?
— Для Лидочки это слово, наверно, звучит как похабщина, — сказал Эдька.
— Ну, — протянул Кричевский, — отчего же? Хемингуэй любил писать в пивных. Или, если Лидочке угодно, в забегаловках, в заходиловках, а по-французски — бистро. Чистая семантика! Дело ведь не в слове, а в понятии.
— Чем же вам здесь не по нутру? — наконец-то сказал Алексей.
