К старому дому, выстроенному его прадедом, они подъехали в девять утра. Машка выспалась, Игорь вымотался и сразу после душа ушел спать. И проспал почти до вечера.
Проснувшись, пошел на запахи из кухни. Машка хлопотала у плиты, жарила мясо с овощами. На кухонном столе длинным ручейком лежали пуговицы, которые подарила ему бабушка на память.
– Игралась? – спросил он, целуя Машку в макушку.
– Игралась, размышляла. – Она обернулась на него, чмокнула в подбородок.
– Размышляла о чем?
Он сел к столу, взял самую крупную пуговицу, которая всегда у него лежала первой. Машка положила ее в хвост. Он поменял.
– О том, почему твоя бабушка вдруг сохранила эти пуговицы? Почему, когда дарила тебе, сказала, что тебе это на память и на жизнь?
– И до чего додумалась? – Игорь втянул носом запах. – Давай уже на стол накрывай, есть хочу. Где узелок? Хочу убрать пуговки туда же.
– Погоди…
Маша выключила плиту. Присела к столу. Взяла одну из пуговок, покачала в ладони, будто взвешивала.
– Никогда не задумывался, почему они не очень легкие, Игореша?
– Старинные потому что. Не было тогда такого легкого пластика и…
– Не-а…
И Машка, швырнув пуговку под ноги, резко опустила на нее каблук домашней туфли. Раздался слабый хруст. Она убрала ногу. Нагнулась. Порылась в цветных пластиковых скорлупках и через мгновение положила перед ним на стол камешек чистейшей воды.
– Вот почему, Игореша. Все эти пуговицы оставила тебе на жизнь бабушка в качестве приданого. А твой дядя Валера и знать не знал, с чем выпроваживает из дома свою мать.
– С чем?!
Он таращился на цветной ручеек из пуговиц на столе и не мог поверить, что все это – драгоценные камни старой барыни, которыми она расплатилась за свою жизнь и жизнь своей семьи.
– С целым состоянием, Гошенька. – Маша улыбнулась, сгребла пуговки в кучу и спросила. – Ну, уже подумал, как распорядишься?
– Что скажешь? – Он вообще ничего не понимал, растерялся.
– Я думаю, что забор у дома, где живет твоя бабушка со своими друзьями, отвратительный, – принялась загибать она пальчики. – А также крыша старая. Актовый зал никуда не годится. Что это за старый стол под зеленым сукном? Бэ-э! И еще ландшафт! Я бы посадила там…
Она очень хорошая – его девушка, подумал он. Пусть даже ее иногда бывает слишком много и она мешает ему думать своей болтовней. Она очень хорошая. И не корыстная. И очень надежная. А это точно не продается. Ни за какие деньги. Даже за то огромное состояние, которое сейчас беспорядочно валялось перед ними на столе.
Инна Васильевна Птицына считала себя рафинированной интеллигенткой и поэтом уникального дарования, которое немногим дано оценить. Но избранные, сумевшие это сделать, становились в ее глазах благодарными подданными. Она милостиво позволяла им хранить ей вечную преданность. Собственно, их таких было всего шесть – сотрудников отдела поэзии маленького частного издательства, которое выпустило два ее сборника стихов. Первый за ее счет – пятьсот экземпляров, которые она сама же и выкупила. Вторую книжечку в мягкой обложке с симпатичными птичками и облаками издательство выпустило за свой счет тиражом полторы тысячи экземпляров. И это стало таким событием для Инны Васильевны, таким переходом из долгой тени к сверкающему свету, что она резко изменилась абсолютно во всем, даже в бытовых привычках.
Инна теперь говорила с приятельницей по телефону, с соседкой у подъезда, с дочерью на кухне таким светским, слегка утомленным тоном, как будто на нее направлены тысячи камер. Она пила кофе по утрам, ела вегетарианские щи днем, принимала по вечерам ванну с травами, мазалась кремом с петрушкой «Вечер» – и все это стало благоговейными ритуалами ухода за той единственной святыней, которой казался Инне Васильевне ее организм, вместилище души поэта, наконец-то оцененного народом. Ради народа она его, вместилище, сохраняла и лелеяла.
Ее дочь Светлана наблюдала за новым амплуа мамы с едва скрываемым раздражением. Она работала корректором в редакции большой ежедневной газеты, слепла над версткой целый день. Иногда полночи ждала срочные материалы в номер. Домой возвращалась с мечтой просто отдохнуть. Помолчать в тишине или поговорить на нормальные, естественные, простые темы с близким человеком. Но мама, которая никогда не была ни естественной, ни простой, ни даже близкой дочери в духовном плане, похоже, немного свихнулась. До мании величия рукой подать. Инна Васильевна ждала дочь для того, чтобы изводить ее разговорами о своей популярности, о том, в каком восторге ее читатели, отзывы которых на свои стихи она читала в интернете. А дочь прекрасно знала, что мать сама и строчит эти отзывы под разными никами на сайтах книжных магазинов. Светлана была очень честной, искренней. Так, наверное, и бывает: искренность одного человека созревает и крепнет в услових протеста против неискренности другого.
