И вслед им, той же минутой, в деревню ворвалась конница — полсотни добрых коней. Все конники, как один, в зеленом сукне. Впереди — офицерской выправки горбоносый, чернявый, в очках без оглобель. Бабы на тракту успели приметить и эти чудные очки, усаженные на тонкий хребет носа, и блестящие золотые погоны… Горбоносый заорал высунувшимся в окна кичкастым бабам:
— Красные сейчас проскакали… красные!.. Куда они делись, сволочи?!
Бабы враз захлопнули створки.
Отряд рассыпался по деревне… Вскоре у прокопченной бани раздались раз за разом два выстрела, хлестко разорвали вечернюю тишь.
— Ишь ты, в голову сзаду… и готово! — поглядывая издали на эту расправу, ахнул серебрянобородый дед Анисим.
Пятерых, со связанными назад руками, вывели с разных сторон на тракт и, окружив конным кольцом, пригнали к брошенному колодцу. Колодец этот в старинные еще времена был опоганен сорвавшейся в сруб собакой, журавль давным-давно подгнил и завалился, и только перекладина на двух столбах высилась над крышами изб. Ее-то, перекладину, и заприметил горбоносый.
Любопытные повалили из улиц на тракт, начали с опаской приближаться к вершникам в погонах.
— Пули на них еще тратить! — спрыгивая с лошади, желчно крикнул горбоносый.
Первым вешали казака. Желтые полосы его штанов взметнулись вверх под перекладину, и эта желтизна разом растаяла в перламутрово-золотых красках тугнуйского заката.
В отряде было немало людей с такими же полосами.
— Предатель… а еще казак! Собаке собачья смерть! — подвинувшись ближе, услыхали никольцы.
Вторым к виселице подвели паренька, мальчонку малого.
— А он-то что исделал!.. — не выдержала в толпе какая-то баба и смахнула запаном набежавшую слезу.
Мальчонка бился, хрипел, корчился — потом враз утих…
Ярко полыхал июльский закат. Под высокой перекладиной тихо-тихо качались облитые огнистой зарей, темные вытянутые тела повешенных.
— Что бы им на землю встать… ан нет. Поди ж ты! — шепотом удивлялся дед Анисим.
Горбоносый резко повернулся к толпе: — Чего уставились! Ведите отряд по квартирам да покажите, где здесь… главари ваши.
Дед Анисим несмело шагнул вперед:
— Тебя до сборни довесть, ваша милость?
— Ну да!
К совету с горбоносым пошли несколько казаков из его отряда, — винтовки держали наготове, вниз штыками, трое, придерживая на ходу рукоятки наганов, расстегнули желтые кобуры.
— Нет ли еще красных в селе? — блеснув стеклышками, осведомился для пущей безопасности горбоносый.
— Не, откуда у нас красные… помилуй бог.
Поднявшись на крыльцо совета, старик увидал подслеповатого сторожа Фаддея.
— Обсказывай, — кивнул ему Анисим на подымающихся следом солдат — и подался вниз.
— Что обсказывать-то?
— Какая у вас власть-то? — строго спросил горбоносый…
— Известно, совет…
— Председателя мне!
— Нетути председателя. Мартьян с писарем Харитоном… убегли они.
— Вот сукины дети! — раздраженно мотнул головою офицер, — пенсне на носу закачалось.
— А не-скажешь ли, куда они сбежали?
— Да кто ж их знает. Разве они сказывали… Вестимо, в лес либо на заимку куда.
— Разыщем!.. А теперь ты проводи нас до вашего главного. Не советского, а настоящего главного… ну, наиболее почтенного… Понимаешь?
— Как не понять. Главнее уставщика на деревне у нас нету. К Ипату сведу, коли желаете.
— Уставщик? — удивился горбоносый. — Это еще что такое?
— Да Ипат Ипатыч, уставщик… вроде как бы поп. Семейские мы, староверы.
— А! — понимающе протянул офицер. — Вот его-то нам и надо…
Ипата Ипатыча пришедшие застали дома… ввалились гурьбой, расселись на лавках. Казак с ружьем вытащил из кармана кисет, стал закручивать цигарку.
— У нас в избах грех курить… извините уж, наезжие табакуры во двор выходят, — любезно, чтоб не обидеть, остановила казака Ипатова хозяйка.
— Что верно, то верно: дух антихристов перед ликами угодников, перед господом… немыслимо… дух в избе тяжелый от него, — подтвердил Ипат Ипатыч.
Горбоносый строго глянул на казака — отставить. Тот смущенно выбрался в сени.
— Зачем наведались, люди добрые? — елейно спросил уставщик.
— Вы, вероятно, знаете, отец, — заговорил офицер, проникаясь вдруг уважением к чистой просторной избе, к медным резным иконам в переднем углу, обрамленным белыми рушниками и связками лестовок, к этому старику с сивым ершиком на голове, — вы, вероятно, слышали: с красными мы разделались, прогнали этих разорителей и бандитов. Слышали, конечно, что и в селе у вас их уже нет?
— Известно, знаю.
— Вот и прекрасно. Этот кошмар больше уже не повторится. Последние отряды красногвардейцев удирают за монгольскую границу. Издевательству над крестьянством положен конец… Свобода восстановлена, мирный труд обеспечен. Но…
Серые глаза уставщика вперились в офицера.
— Но, я говорю, чтобы закрепить победу, нужна помощь лучших людей крестьянства… вождей его. Нужно напрочь искоренить зло, окончательно очистить Забайкалье от большевиков. Короче — вы должны указать нам, кто на селе известен вам как приверженец советской власти.
Ипат Ипатыч понял, чего от него требуют, но он натужно молчал.
— Временное сибирское правительство по заслугам оценит вашу помощь, — счел нужным подстегнуть офицер.
