АМФИТЕАТРОВ Александр Валентинович [1862–1923] — фельетонист и беллетрист. Газетная вырезка, обрывок случайно услышанной беседы, скандал в московских аристократических кругах вдохновляют его, служа материалом для фельетонов, подчас весьма острых. Один из таковых, «Господа Обмановы», т. е. Романовы, вызвал ссылку А. в Минусинск [1902]. Фельетонный характер окрашивает все творчество А. Он пишет стихи, драмы, критические статьи и романы — об артисте Далматове и о протопопе Аввакуме, о Нероне («Зверь из бездны»), о быте и нравах конца XIX в. (романы «Восьмидесятники» и «Девятидесятники»), о женском вопросе и проституции («Виктория Павловна» и «Марья Лусьева») — всегда многословные и почти всегда поверхностные. А. привлекает общественная хроника с широким захватом эпохи. У него же находим произведения из эпохи крепостного права («Княжна»), из жизни театра («Сумерки божков»), на оккультные темы (роман «Жарцвет»). «Бегом через жизнь» — так характеризует творчество А. один из критиков. Большинство книг А. - свод старых и новых фельетонов. Бульварные приемы А. способствовали широкой популярности его, особенно в мелкобуржуазных слоях. Портретность фигур придает его сочинениям интерес любопытных общественно-исторических документов.
Дло было доврено мн при слдующихъ обстоятельствахъ.
Является ко мн прилично одтая, среднихъ лтъ дама, заплаканная, со слдами еще недавней красоты:
— Мн надо говорить съ вами.
— Что угодно?
Мнется. Потомъ:
— А у васъ есть три свободныхъ часа, чтобы меня выслушать?
— Три часа?!
Признаюсь, я пришелъ въ ужасъ: дама, собирающаяся говорить три часа безъ умолка!..
— Я знаю, что это очень долго, но, право, дло мое стоитъ того, чтобы его прослушать. А я не умю разсказывать иначе, какъ съ самаго начала. Ужъ потерпите…
— Хорошо-съ…
— Къ тому же — меня къ вамъ направилъ графъ Левъ Николаевичъ Толстой…
Это мняло дло. Я весь превратился во вниманіе и вотъ что услышалъ.
Но сперва — маленькое отступленіе. Общество, куда я сейчасъ поведу за собою читателя, — средняя купеческая среда: та самая среда, которую сорокъ лтъ тому назадъ, подъ впечатлніемъ первыхъ драмъ Островскаго, прозвали «темнымъ царствомъ» и въ которую съ тхъ поръ будто бы лились и льются злоисцляющіе «свтлые лучи». Въ послднее время русскій литераторъ какъ-то откачнулся отъ этой среды. Думаетъ ли онъ, что ужъ слишкомъ много сдлано въ ея области Островскимъ и что заниматься ею посл знаменитаго драматурга, значитъ — затягивать старыя псни на новый современный ладъ? Очень ли ужъ ярко и соблазнительно сверкаютъ новые типы милліоннаго молодого купечества, такъ что избалованному ихъ обиліемъ автору нтъ охоты спускаться съ эффектныхъ верхушекъ денежнаго міра въ темноватыя норки, гд живутъ, наживаются и проживаются тысячники? Мірокъ этотъ забытъ, и скажу больше: забыты и прощены, за давностью, самые пороки, кипвшіе въ «пучин» московской, когда А. H. Островскій навелъ на нее свой обличительный фонарь. Безобразія, развратъ, хамство такъ-называемой «коммерческой аристократіи» вызвали въ московскомъ общественномъ мнніи даже нкоторую реакцію въ пользу стариннаго купца съ Таганки и Якиманки. Онъ-де былъ Китъ Китычъ, но — семьянинъ. Являясь домой въ пьяномъ вид, онъ увчилъ чадъ и домочадцевъ, но не привозилъ съ собою француженокъ отъ Омона. Онъ запиралъ свою дочь въ теремъ, чтобы она не перемигивалась съ офицерами, но разв это не лучше, чмъ предоставить свою дочь ad libitum, всмъ офицерамъ всхъ видовъ оружія? Онъ билъ благороднйшаго мздоимца Василиска Перцова и платилъ за побои воздаяніе. Но, вдь, и это безобразіе не хуже чмъ самому получать пощечины отъ Василисковъ Перцовыхъ и въ воздаяніе имть лишь удовольствіе видть, какъ авторъ пощочины, въ присутствіи благоговющихъ лакеевъ «Эрмитажа», аристократически моетъ свои блыя руки, оскверненныя «прикосновеніемъ къ купеческой морд»… Все это боле или мене справедливо. Но мн думается, что снисходительная пословица «не такъ скверенъ чоргъ, какъ его малюютъ» еще не исключаетъ того положенія, что чортъ все-таки скверенъ. И если порокъ средне-купеческаго общества померкъ въ сіяніи пороковъ коммерческой аристократіи, я не нахожу въ этомъ резона ставить первое въ примръ второй: въ разномъ вид, но другъ друга стоютъ. А что до семейственной и патріархальной простоты, которую ставятъ этому обществу въ главную заслугу его защитники, то — гд же вы найдете боле упрощенныя семейныя формы и отношенія, чмъ во «Власти тьмы» Л. Н. Толстого? Однако, врядъ ли кто такимъ формамъ и отношеніямъ позавидуетъ. И вотъ всякій разъ, какъ случай забрасывалъ меня въ глубину московскаго средне-купеческаго общества, мн приходилось на первомъ же шагу вступать либо въ старую отрыжку Китъ Китычей — съ одной стороны Большовы, Коршуновы, Горди Торцовы, съ другой угнетенные Митеньки, сумасшедшіе Купидоши, трепещущее чувство во образ Любови Гордевны и жалкая пьяная правда по слдамъ Любима Торцова; либо — прямымъ путемъ — именно во «Власть тьмы». Такова и настоящая исторія.
Доврительница моя — дочь человка, дйствительно, весьма почтеннаго. Я наводилъ точныя справки. Никто не сказалъ мн дурного слова ни о семейной, ни о торговой, порядочности этого купца: «стараго завта папаша» — кремешокъ, но съ теплою искоркой внутри, подъ суровою личиной судьи-патріарха. Уступая вянію прогресса, онъ отдалъ дочь въ пансіонъ русской мадамъ на французскій манеръ, гд, подобно Лидочк Большовой, двочка «проявила способности» — обучилась играть на фортепіано и танцовать. Когда двушка заневстилась, ее взяли изъ пансіона, въ ожиданіи, какой да ея долю достанется Подхалюзинъ. Является женихъ — старшій приказчикъ большой серебряныхъ длъ фирмы. Сватовство это такъ типично, что я разскажу о немъ, хотя оно и не иметъ прямого отношенія къ дальнйшимъ событіямъ. Двушку заставили играть для жениха на фортепіано. Едва она сла къ инструменту, подъ нею сломался табуретъ и она упала…
«Свадьб не бывать», думаетъ она и видитъ, что блденъ женихъ, блденъ отецъ, блдны вс — у нихъ та же мысль:
«Не къ добру это… разойдется свадьба».
Однако, ударили до рукамъ.
— Поцлуйте меня, — проситъ женихъ, оставшись съ невстой наедин.
