Из кабины грузовичка вышел немолодой мужчина в кепке, надвинутой на глаза, с лицом, заросшим щетиной, похожей на острые ржавые гвоздики. Его маленькие черные глаза тревожно поблескивали, словно не смотрели, а выискивали что-то. В руках он держал палку с петлей — позорное оружие ловца собак.
Увидев Олежку в пятнистом маскхалате, он попятился и с опаской спросил:
— Летающая... тарелка? Олежка кивнул.
— Инопланетяне?.. Я говорю, с какой планеты?.. Ферштеен?
Он произнес единственное ему знакомое иностранное слово «ферштеен», что в переводе с немецкого значит «понимаете».
— Нихт ферштеен? Не понимаете?
Он сверлил мальчика своими маленькими черными глазками, страх и любопытство боролись в нем.
— Космос? — спросил он, и своей гнусной палкой ткнул в небо.
— Отдайте Кузю, — вдруг сказал Олежка. Маленькие черные глазки расширились от удивления.
— Чаво? Чаво?
— Отдайте Кузю!
Ловец вытер со лба пот и снова нахлобучил кепку.
— Значит, не тарелка! — облегченно сказал он. — Не летающая. Кузю, говоришь. Я у ихнего брата имен не спрашиваю.
— Собака — друг человека! — отчаянно выкрикнул мальчик.
— У меня такие друзья чердак обокрали, — криво усмехнулся ловец, и вдруг Олежка заметил, как лицо ловца меняется, и он начал бормотать что-то странное. — Друг... человека... Дружок...
Олежка медленно обернулся и увидел своих друзей — семерых солдатиков. Они стояли за его спиной, и рядом с каждым из них у ноги сидела собака.
Рядом с Понедельником — узкомордая колли с длинной волнистой шерстью.
Со Вторником — эрдельтерьер с жесткой, словно проволочной, шерстью, обрубленной мордой и с редкими усами.
Со Средой — огромная, похожая на льва московская сторожевая с большой тяжелой головой и рыжей шерстью за ушами.
С Четвергом — боксер, мускулистый, апатичный, с печальными глазами.
С Пятницей — немецкая овчарка с черным блестящим чепраком.
С Субботой — кудрявый пудель с висящими ушами и кисточкой на конце хвоста.
А рядом с сержантом Воскресенье — большая добродушная дворняга с лукавыми глазами.
Командир молчал. И солдаты молчали. А ловец готов был спрятаться в свою будку, так неожиданна и неприятна была для него эта встреча.
— Вы, молодые, больно умные... На летающих тарелках передвигаетесь, — пробормотал он, потирая свою заросшую щеку. — Я ведь на службе состою. Заработную плату получаю. Мне путевку бесплатную дали... в однодневный дом отдыха.
— Мне дедушка рассказывал, — вдруг сказал Среда, — как собаки на войне раненых спасали и под фашистские танки шли со взрывчаткой на спине. У вас, дядя, внуки есть?
При этих словах ловец собак испуганно посмотрел на солдата.
— Внучка, — сказал он торопливо, — но она не знает, где я работаю.
— Будете собак обижать, мы ей расскажем, — вставил словечко Олежка.
— Ни боже мой! — испуганно воскликнул ловец. — Это тайна... служебная.
— Служебной тайны не стыдятся. А вам, по-моему, стыдно, — сказал сержант Воскресенье.
Ловец глянул на солдат, с удивительной легкостью подбежал к машине и распахнул настежь дверки большой фанерной будки, выкрашенной в грязный цвет. И оттуда с веселым лаем, со счастливым визгом, радуясь неожиданной свободе, стали выпрыгивать собаки — большие, маленькие, кудлатые, гладкие, черные, белые, трехцветные.
А со стороны деревни Петушки уже бежали их юные хозяева.
Кузя подбежал к Олежке, и мальчик поднял его с земли и прижал к себе.
— Мы победили! — радостно сказал Олежка своим друзьям. — Не стреляли, не шли в атаку, а победили!
— Самая большая честь, — сказал сержант Воскресенье, — победить без единого выстрела. Победить совестью.
— Мой дедушка получил на войне орден не за то, что убивал, а за то, что спас жизнь командиру, — задумчиво сказал Вторник.
Машина ловца, переваливаясь с боку на бок, медленно заковыляла прочь. И открытые дверцы пустой будки шумно хлопали, как крылья деревянной птицы.
А семеро солдатиков, Олежка и спасенный Кузя мчались на военном «Скате», для которого все дороги хороши.
Было в этом движении что-то прекрасное и удивительное, оно холодило сердце и наполняло сознание мальчика странным, неведомым до этого ощущением — он как бы стал сильнее и даже немножечко старше. Корабль уже добрался до своей стихии и плыл по Белому озеру. Он был почти невесомым и не поднимал волн. Только весь был окутан мелкими сверкающими брызгами, словно с неба прямо на судно спустилось прозрачное облако.
Когда маленькое войско сошло на берег и судно, для которого что вода, что суша — все одно, с ревом умчалось вдаль, Олежка подошел к сержанту и спросил:
— Вы Фомку Горчичникова знаете?
Не знал сержант Фомку, покачал головой.
— Зато я его хорошо знаю. Длинный, здоровый, жадный и злой, — сказал мальчик. — Он мне проходу не дает, самокат отнимает... Пойдемте вздуем его как следует.
Олежка думал, что сержант тут же скомандует: «Отделение, становись!» Но сержант молчал. Хмурил свои прямые брови. Словно не знал, как ответить. И остальные солдатики тоже молчали, только переглядывались и испытывали неловкость.
— Вы тоже его боитесь? — спросил мальчик.
