— Что-что? Умер, конечно… Женщины на кафедре говорят, это из-за того, что ребенок избалован, а мне кажется — это от недостатка внимания. Вика рассказывала, что у Даши последнее время часто случаются истерики, что она очень ревнует ее к Ринату. И, по-моему, это ее чувство отчужденности так проявилось, — тихо проговорила Ольга. В лице у нее уже не было ни капли прежней сенсационной взволнованности, а только какая-то печальная участливость.
— Не имеет значения, что побудило Дашу к этому, — сухо, категорично заметил Юрий. — Избалована она или ей не хватает внимания матери — все это не может служить оправданием произошедшему. Недостаток внимания должен выплескиваться на что-то другое, но никак не на домашнего питомца. Да и вообще нельзя винить в случившемся Дашу. В этом возрасте она не может отвечать за свои поступки, и акцентировать внимание на ее мотивах, объяснять и оправдывать произошедшее ее душевным состоянием глупо. Она здесь ни при чем. Девочке три года: ее сознание настолько еще неразвито, что она попросту не в состоянии анализировать последствия собственных действий. Ее поступок — это всецело вина родителей,
— Не садись за игру, — обратилась к супругу Ольга, когда тот, в считаные секунды скинув обувь и пальто, весь сгорая от нетерпения, поспешил в детскую. — Я сейчас переоденусь, и сразу к Кристине идем.
— Мне только босса убить, и все. Это пять минут. Ты переодевайся пока.
— Тебя потом не вытащишь, — проговорила Ольга вдогонку уже скрывшемуся за углом коридора мужу.
Игра оставалась включенной еще с прошлого вечера, и Юрий с ходу с головой ушел в виртуальный мир, но не прошло и двух минут, как в комнату влетела супруга. Взглянув на жену, он сразу же почувствовал, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Ольга пребывала в предельно взбудораженном состоянии: грудь и плечи ее были подняты, рот приоткрыт в немом изумлении, а глаза светились каким-то лихорадочным блеском.
— Канарейка умерла! — выпалила она, и с этими словами губы ее сложились в широкой импульсивной нервической улыбке.
Пару секунд Ольга в радостном оживлении смотрела на мужа. Рот ее, все мышцы лица улыбались, и только в широко распахнутом неморгающем взгляде явственно отражался охвативший ее испуг. Всей душой она ждала, что муж тоже встрепенется, улыбнется в ответ или, наоборот, встревожится, скажет, сделает что-нибудь, побежит на кухню, но только не оставит ее один на один с действительностью, с тем ворохом внезапных незнакомых ей прежде глубинных пугающих переживаний, которые окутали сейчас ее нутро. Но Юрий молчал, сохраняя спокойное и серьезное выражение лица, и такая реакция супруга (вернее, полное ее отсутствие) тут же разрушила всю ту нервическую веселость, которой Ольга в отчаянном бессознательном порыве из последних сил отгоняла нависший над ее существом ужас: в мгновение улыбка и оживление бесследно исчезли с ее лица, и один только чистый испуг остался в увлажнившихся глазах.
Юрий же продолжал внимательно глядеть на супругу. В лице его не шевельнулся ни единый мускул, но сознание пришло в полное смятение. Известие оказалось для него столь неожиданным, волнующим, необычным, интересным, шокирующим, пугающим, что он совершенно опешил. Проявившаяся же у супруги улыбка еще больше сбила его с толку: на секунду он даже решил, что это розыгрыш; взглянув же в глаза жены и почувствовав, что она ни капли не шутит, вконец смутился ее абсолютно неуместной веселостью.
Множество самых разных, порою противоречивых эмоций поднялось, забурлило в Юрии: ему захотелось удивиться, оживиться, вспыхнуть и тоже улыбнуться, начать расспрашивать Ольгу, подскочить, побежать посмотреть и вместе с тем не бежать ни в коем случае, чтобы не воспринимать жуткого зрелища мертвого питомца, лежащего сейчас где-то там, в одной из комнат. Эти желания в доли секунд одно за другим проносились в его сознании, но он сдерживал каждое из них, чувствуя, что все они были неприемлемы сейчас. Некоторое время Юрий, потерявшись в собственных мыслях, с каменным выражением лица глядел на супругу, не находя возможности ответить ей, не зная, что говорить, как реагировать, вести себя.
— Ясно… Ты иди, я сейчас подойду… — наконец произнес он, движимый все усиливающимся бессознательным желанием остаться в одиночестве.
