Содзо начал читать стихи. Но Санкити не очень-то внимательно слушал. Воображение рисовало ему картину: с трудом держа в зубах кисть и помогая себе рукой, которая не в силах была держать даже чашку, Содзо склонился над листом бумаги. Его трясет, точно в лихорадке, губы что-то шепчут, и на бумаге одна за одной появляются строки, полные сокровенных мыслей. Недуг Содзо отнял у него силы, но дух в нем был еще крепок. Он не мог жить в бездействии. Болезнь иссушила руки и ноги, но туловище оставалось здоровым, как ствол могучего дерева, устоявшего в бурю. Поэзия была стихией, питавшей его душу: когда он читал вслух, глаза у него начинали блестеть, выражая то беспредельное страдание, тоску, то возмущение и раскаяние, а то и холодную усмешку. Из больших его глаз лились слезы...
— Пока тебя не было, я многое передумал, — проговорил Содзо, отрываясь от стихов и вытирая лицо полотенцем, точно ему было жарко. — Никогда я еще так много не размышлял, как этим летом.
— Представляю, каково тебе здесь было, — внимательно поглядел Санкити на брата. — Но и в Кисо бывало довольно жарко... Хотя, конечно, такой духоты, какая бывает в Токио, не было ни разу.
— Здесь было настоящее пекло. Целыми днями ни ветерка. Я лежал вон там, у окна. Иногда весь день без движения. И я начинал думать. Вспоминал отца, мать...
В углу, почти на уровне пола, было маленькое оконце. Возле него и провел все лето Содзо, распластав на полу свое больное тело.
— В твое отсутствие я пересмотрел многое из того, что было написано отцом, — продолжал Содзо. — Достал кое-какие книги. Тебя они наверняка заинтересуют. Я все это отдам тебе. Может, пригодится для работы.
Окошко выходило в небольшой дворик, где росли кусты дикого чая. Этот дворик заключал в себе весь мир, доступный теперь Содзо. Ночью и днем все одно и то же. Раньше Содзо похаживал иногда к Инагаки поговорить о том, о сем. Но и это стало ему трудно. К Содзо же теперь никто не заходил. Его связи с внешним миром были порваны.
В комнату доносился шум улицы...
— Вот что, Санкити, я хотел бы сказать тебе. Только тебе одному, — продолжал Содзо. — Я не хочу больше жить. Мне невыносимо в этом доме, где я для всех обуза. Я многое передумал, пока ты был в Кисо. Были дни, когда я совсем ничего не ел. Но так уж устроен человек. Сколько ни думай о смерти, как ни ищи ее, а пока не пробил твой час, умереть нелегко...
Содзо говорил о смерти как о чем-то простом и привычном. Точно уйти из этого мира было для него то же, что выпить чашку чаю.
— Иногда кто-нибудь заботливо спросит: «Со-сан, как ты себя чувствуешь? » Да только меня не обманешь теперь. Они спрашивают о моем здоровье, чтобы узнать, долго ли я еще буду их мучить. Братья ненавидят меня, ждут не дождутся моей смерти. Ха-ха-ха... Пока еще, спасибо, дают есть. А перестанут давать — тем лучше.
«Одиночество и бесполезность существования — вот что гнетет его», — подумал Санкити.
Атмосфера в доме Коидзуми показалась ему нестерпимо тяжелой. Хотелось распахнуть ставни, увидеть небо. Да что толку? Распахнешь, и взгляд упрется в однообразный ряд домов. А перед домами вправо и влево улица, выходящая за городом на дорогу из Хонго в Юдзима.
Наконец Санкити получил от Тацуо письмо с фотографией. Все, кроме Минору, которого не было дома, собрались в комнате Содзо. Пришла жена Инагаки. Обычно веселая и добродушная, она сегодня была хмурой и неразговорчивой: поссорилась с мужем. Но посмотреть фотографию любопытно было и ей.
— Ой, посмотрите, как о-Танэ на отца похожа! — воскликнула о-Кура.
— Хм... действительно точь-в-точь отец, — согласился Содзо.
— У нее в жизни совсем другое лицо, гораздо мягче. А глядя на карточку, можно подумать, что это не она снималась, а отец, — сказал Санкити.
С фотографии смотрело торжественно-строгое, даже как будто суровое лицо о-Танэ. Таким вот и был старый Тадахиро. Но о-Танэ, в доме которой Санкити провел все лето, была на самом деле совсем другой.
— А Тацуо-то как постарел! — опять воскликнула о-Кура. — Тетя, взгляните-ка, — обратилась она к жене Инагаки. — Какая интересная пара, никогда не скажешь, что они одних лет.
— Вот она какая ваша сестра в Кисо, — откликнулась сидевшая рядом с о-Кура жена Инагаки.
— Что это Сёта как низко опустил голову, — продолжала о-Кура. — Пожалуй, лучше всех получилась о-Сэн.
— Какие наивные у нее глаза, — заметил Содзо.
Рядом с Тацуо стоял приказчик Касукэ. Смеясь, Санкити рассказал, как Касукэ в последнюю минуту стал выбирать самое затененное место: уж очень смешно блестела бы на солнце его лысина. На фотографии был виден просторный двор, усеянный крупными камнями, справа вверху белела стена каменного амбара, отчетливо получился залитый солнцем склон горы. От всего снимка веяло покоем и довольством сельской жизни.
— Вот где человек не знает никаких забот. Ах, было бы у нас побольше денег, — мечтательно проговорила жена Инагаки. — Скорее бы уж мы разбогатели...
— В самом деле, какая это жизнь! Качает нас, как поплавок, — вздохнула о-Кура.