Наружная дверь была открыта. Деревня спала, лишь вдалеке сквозь деревья светился огонек: ресторан еще не закрывался. До слуха Санкити донеслось пенье, звуки сямисена, женский смех. Газовый фонарь отбрасывал свет на одинокую иву.
Санкити вышел во двор. В темном небе тихо мерцала дымная полоса Млечного Пути.
— О-Юки! — окликнул он жену, заметив белое пятно, двигающееся по двору. О-Юки в ночном кимоно ходила по двору, жадно глотая свежий ночной воздух. Услыхав голос мужа, она тотчас подошла к крыльцу.
— Ты что так ходишь? Хочешь простудиться? — сказал Санкити и, впустив жену в дом, запер на засов дверь.
Неожиданно расхворалась о-Фуса. Летние каникулы в школе кончились, и Санкити опять ходил каждый день в школу со свертком еды под мышкой. Как-то, вернувшись домой, он застал дома переполох: о-Фуса плакала на руках у матери, все вокруг бегали, не зная, чем успокоить ребенка.
— Господи! — волновалась о-Юки. — Что с ней такое?
— Вдруг это менингит, — холодея, сказал Санкити. — Давай дадим ей лекарства, которые привез тогда Косукэ.
Санкити и о-Юки тяжело переживали болезнь дочери. Все остальное отошло теперь на второй план. Сердце у Санкити обливалось кровью, когда он слышал, как плакала маленькая о-Фуса. Он брал ее на руки, нес во двор, свистел в свистульку, а девочка все не унималась.
К вечеру у нее поднялась температура. Санкити и о-Юки всю ночь просидели у постели ребенка, не отрывая глаз от пылающего жаром личика. К утру о-Фуса заснула, видимо, жару нее спал. И Санкити почувствовал вдруг страшную усталость и тоже прилег.
Через минуту он был уже в другом мире, в котором не было ничего: ни солнца, ни неба, ни времени, только один страх, тот страх, который охватывает душу ребенка, когда его запирают одного в темной, пустой комнате. Санкити видит больничную палату, неслышно снуют люди в белых халатах. На кровати — женщина. Это Сонэ. Она протягивает Санкити бледную, худую руку. На указательном пальце две ранки, из них сочится кровь. Подходит врач и продевает в эти ранки тонкую проволоку. «Что вы делаете, это жестоко!» — кричит Сонэ и рыдает...
Санкити просыпается. Значит, это не сон: он стоит у изголовья Сонэ, полный желания помочь... Приоткрыв глаза, он видит, что лежит на циновке, возле него о-Юки.
О-Фуса недолго болела. Опять стала хорошо спать, смеяться и скоро превратилась в веселого, пышущего здоровьем ребенка.
Осень была не за горами. Утра и вечера стали свежими, хотелось надеть что-нибудь потеплее. Гости, приехавшие на лето, стали собираться домой. Первой уехала в Токио о-Фуку. Наоки, тоже приготовившийся было к отъезду, немного задержался. В эти места приехали альпинисты, чтобы подняться на гору Асама, и Наоки пошел вместе с ними.
В один из ясных сентябрьских дней Санкити вышел из школы еще до обеденного часа — занятия сегодня кончились раньше. И вдруг ему очень захотелось еще раз повидать Сонэ, узнать, как она чувствует себя. Ведь Сонэ была единственным человеком здесь, в горах, с кем он мог поговорить о том, что его интересует. «Да и она скоро уедет», — подумал Санкити и направился к станции.
Пришел поезд. Санкити сел в вагон. Около половины второго поезд остановился у подножья горы Асама. Санкити посмотрел в окно на вершину горы и вспомнил о Наоки. Тяжелые, пепельного цвета тучи обложили ее склоны.
Высокое горное плато все затянуто густой пеленой тумана. Казалось, моросит мелкий дождь. От станции до гостиницы, стоявшей на тракте, проложенном в незапамятные времена, идти оказалось довольно далеко. И пока Санкити добрался туда, сухой нитки на нем не было.
Сонэ со своими приятельницами снимала комнату во втором этаже. Все они были печальны и молчаливы, как бывают молчаливы одинокие женщины. Родственница Сонэ куда-то вышла, студентка колледжа была дома. В комнате никто не курил. Санкити отчаянно хотелось затянуться. Он достал папиросу.
— Ах, извините, у нас нет пепельницы, — спохватилась Сонэ и тут же послала за ней соседку. Полная, молчаливая студентка разливала чай, появились конфеты, печенье. У Санкити, должно быть от быстрой ходьбы, на лбу выступил пот.
— Вам жарко, Санкити? — спросила Сонэ. — А мне показалось, что вы у нас замерзли, — прибавила она и подняла воротник белой блузки. Санкити бросилось в глаза, что Сонэ очень бледна сегодня.
Попив чаю, студентка ушла. Санкити и Сонэ остались вдвоем. Сквозь раздвижные сёдзи в комнату проникала сырость. Сонэ рассказывала, какое впечатление произвели на нее утопающие в зелени развалины старого замка, река Тикума, деревенский дом Санкити. Улучив минутку, Санкити спросил Сонэ о ее здоровье.
— Пока все так же, — печально ответила Сонэ. — Вернусь в Токио, буду лечиться на море.
И она стала объяснять Санкити достоинства и недостатки лечения в горах и на море.
— Коидзуми-сан, конечно, больше любит горы, — заключила она.
— А что говорят врачи? — спросил с тревогой Санкити.
— Врачи! Можно ли их слушать? Чуть что — истерия. Как будто у женщин нет других болезней.
Самоанализ стал для Сонэ укоренившейся привычкой. Она докапывалась до самых дальних уголков своей души.