Сакаки изрядно опьянел. Когда молодая гейша собралась уходить, он обругал ее. Гейша, получив деньги, ушла. Сакаки, хихикнув, сказал, что она похожа на муху, питающуюся падалью. Гейша постарше осталась, но и она не знала, что делать с гостями, которые не умеют веселиться, хотя только за этим сюда и пришли. Она испуганно вздрагивала и неловко размахивала бутылочкой с сакэ.
Сакэ остыло.
«Бом-м!» — пронеслось над ночной рекой. По воде скользила лодка. Молодые приказчики в ней громко пели, подражая артистам. Сакаки положил голову на колени Сёта и, держа его за руку, слушал напряженные, неестественные голоса поющих мужчин и женщин. Санкити тоже прилег.
Было уже поздно, когда они покинули ресторан. На улице Сёта заговорил сам с собой.
— Вот теперь-то уж я повеселюсь, — утешал он себя.
— А ты, Коидзуми-кун, домой? Теленок ты! — Простившись таким образом со старым приятелем, Сакаки, держа за руку Сёта, скрылся в темноте.
Санкити получил письмо от Морихико. Тот, как всегда, был краток. «Встретимся у Минору и решим, что делать дальше». Еще он писал, что, пока Минору без дела, душа у него не на месте.
Младшие братья не столько заботились о благе старшего, сколько о своем собственном: они хорошо знали, чем кончаются все начинания брата, и хотели оградить себя от последствий его частых неудач. В один из дождливых, осенних дней, когда немного развиднелось, Санкити пошел к старшему брату.
Улицы превратились в болото, канавы доверху налились водой, дороги раскисли. Увязая то и дело в грязи, Санкити едва выбрался на тихую, пустынную улочку.
— А вот и дядя Санкити, — встретила его о-Сюн так, словно давно его поджидала. Показалась и о-Нобу,
— Морихико-сан пришел?
— Давно пришел. Ждут вас, — вежливо сказала о-Сюн. Было видно, что она понимает, зачем пришли оба дяди к ее отцу, и волнуется.
— Цутян, пойди к подружке, — сказала она сестре.
— Да, да, Цутян, иди погуляй, — поддержала ее о-Кура.
О-Сюн глазами показала матери на о-Нобу: ей тоже лучше было бы уйти. Но о-Нобу жила здесь недавно, не понимала всей сложности семейных взаимоотношений и сейчас не знала, что ей делать, уйти или остаться.
Минору в ожидании Санкити привел в порядок комнату и заварил чай. Братья, прежде чем заговорить о делах, выпили по чашке чаю. Потом Минору поднялся с места и достал из шкафчика старинную шкатулку. Вытерев с нее пыль, поставил перед младшими братьями.
— Это бумаги отца. Пусть их возьмет Санкити. Это было последнее, что осталось от старого Тадахиро Коидзуми. Ничего другого уже не сохранилось.
— А теперь давайте о деле, — начал Морихико.
У о-Сюн тревожно сжалось сердце. Она взглянула на мать. О-Кура стояла, прислонившись к сёдзи, вся обратившись в слух. О-Нобу сидела у жаровни, опустив голову. О-Сюн прошла в тот угол комнаты, где собрались отец и его братья, и села, опершись на свой столик. Она не должна была пропустить из их разговора ни одного слова, чтобы знать, как ей поступать дальше.
— Хватит быть рохлей, — решительно сказал Морихико. — Раз решил ехать в Маньчжурию, значит, надо ехать.
— Я готов ехать хоть завтра. Чувствую я себя хорошо. Меня беспокоит только, как останется без меня моя семья.
— О семье не беспокойся. Мы с Санкити поможем.
— Гм... Поможете?.. Благодарю. Если так, то я могу ехать со спокойным сердцем.
О-Сюн с удивлением слушала разговор взрослых без обиняков. Вот отец достал из шкафа мелко исписанный цифрами лист бумаги и протянул его братьям. Дядя Морихико взглянул на листок и вдруг — будто плотина прорвалась — все, что накипело у него против старшего брата, полилось наружу. О-Сюн заметила, что дядя не называет отца, как обычно, «братцем», говорит ему «ты». Вот, понизив голос, он в чем-то упрекает отца, так что тот меняется в лице.
«Что будет? Что будет? — твердит про себя о-Сюн. — Папа так покорно выслушивает упреки дяди Морихико. Никогда этот дядя не знает меры...» О-Сюн было жалко отца.
— Сюн, — вдруг позвал ее отец. — Накрывай на стол.
О-Сюн с облегчением вздохнула и пошла вместе с матерью ставить угощения в дальней комнате.
— Прошу вас отобедать со мной. Ничего особенного нет, но чем богаты, тем и рады. — Минору опять говорил тоном главы семьи.
Трое братьев сели за стол. Это был прощальный обед, хотя об этом и не говорилось. Злое выражение сошло с лица Морихико.
— М-м... Очень вкусно, — похвалил он, неторопливо пробуя суп.
— Пожалуйста, еще чашечку, — угощала о-Кура в добрых старых традициях дома Коидзуми.
За обедом много шутили, смеялись.
Потом Морихико и Санкити попрощались и ушли. Полквартала молча шлепали по лужам, затем Морихико повернулся к Санкити и сказал:
— А зря я старался. Ничего-то братец наш не понял.
Им было не до шуток. Семья Минору и больной Содзо опять сваливались братьям на плечи.
— Цутян! Цутян! — пошла искать о-Сюн сестру, когда дяди ушли. — Папа завтра уезжает, а она как сквозь землю провалилась... Господи, да где же она?
О-Сюн, поеживаясь от холода, оглядывала улицу. Зашла к соседям. Ей сказали, что Цутян посидела у них немного и пошла домой.