Павел знал, «по ком звонит колокол»: колокол всегда звонит по тебе самому. И то же самое он думал про себя. Ему стал ясен визит тех двоих — они что-то знали о нем самом. Он не помнил о своей записке Тухачевскому с упоминанием имени Сталина. Пока они скрывали, пока только провоцировали его на донос, хотели сделать из него доносчика. Что его ожидает теперь, когда он отказался? Марии он решил пока ничего об этом не говорить, не пугать ее. Она и так была в ужасно подавленном состоянии. Если он скажет, она испугается за его жизнь. Нет, нет, пока он с ними, ему надо всеми силами ограждать Марию и Лилю от неприятностей.
Докторов, подписавших заключение о смерти Орджоникидзе от сердечного приступа, держали в одиночных камерах Лубянки. От старого и ослабленного тюремным режимом Левина следователь добивался признания того, что неправильным лечением он убил Горького.
— Я не могу признаваться в том, чего не было. Как врач я всю жизнь лечил своих больных, а не убивал их.
Следователь говорил с усмешкой:
— Как врач — да, вы, может быть, и лечили. Но нам известно, что как агент иностранной разведки и еврейских организаций вы выполняли их задание — убить великого русского пролетарского писателя. Признайтесь в этом, — и зловеще дополнил: — Иначе нам придется применить другие меры.
Левин все больше понимал, что это обвинение с него не снимут, а раз так — ему отсюда не выйти. И он решил признаться в том, чего никогда не делал и ни при каких условиях не сделал бы:
— Хорошо, я соглашусь с обвинением, но при условии, что вы разрешите мне написать письмо жене.
Следователю нужна была только его подпись:
— Вот вам бумага, пишите.
Сидя в одиночной камере, Левин давно составил в голове текст письма. В нем он в завуалированной форме хотел рассказать правду.
Вот предсмертное письмо доктора Левина:
«Дорогая Ханночка и дорогие мои сыновья и доченька! Пишу вам из санатория, где у меня отдельная спокойная комната. На самом деле мне здесь очень мирно, у меня нет тревоги за будущее, для себя я совсем, совсем ничего в нем не предвижу. Здешние врачи мастера своего дела и очень внимательно лечат меня от возрастного заболевания — забывчивости. Я забыл, как лечил своего знаменитого пациента. Оказывается, моих ошибок в том лечении не было и я все делал правильно. Поэтому я теперь и отдыхаю в специальном санатории. В моем возрасте я все чаще думаю, что должны все-таки наступить мир и покой, и я предвижу, что скоро для меня наступит покой. И в этом покойном мире мы обязательно встретимся. Обнимаю вас всех, помню, люблю».
В это время вернулся из заграничной командировки его старший сын. Он был сотрудником наркомата иностранных дел, занимал важный пост советника наркома. Наркомом уже много лет был Максим Литвинов. Узнав о судьбе отца, Левин-младший кинулся к своему начальнику:
— Максим Давыдович, посоветуйте: как мне спасти отца?
Умный Литвинов понимал, что Сталин наказывал профессора Левина за что-то другое. Но за что?
— Надо найти подход к Сталину. Пиши письмо Молотову, может, он поговорит со Сталиным.
Сын Левина написал записку Молотову. Он умолял его спасти отца, напоминал ему, как отец лечил его самого и всю его семью, как Молотов дружески относился к нему. Резолюция Молотова была приписана вверху страницы: «Удивляюсь, что этот человек еще на свободе». Сына сразу арестовали.
Почти каждый новый день 1937 года приносил все новые и все более ужасающие известия о свирепствующем терроре. Еще не высохла типографская краска на обвинительных лозунгах «Правды» против Тухачевского и других генералов, как 8 июля 1937 года Павел раскрыл «Правду» и не смог удержаться от восклицания:
— Не может быть!
Мария спросила:
— В чем дело?
— Профессора Плетнева обвиняют в преступлении.
