Опустилась ночь, и на небе высыпали звезды, когда ребе отправился наконец в молельный дом. Чтобы создалось впечатление, что только начинает смеркаться и прочесть послеобеденную молитву еще не поздно, легроиновые лампы не зажигались. Мерцала лишь поминальная свеча в одном из углублений меноры. Когда ребе вошел, верующие окружили его плотным кольцом — каждому хотелось первым его поприветствовать. В полумраке раввин разглядел Мойше-Габриэла Марголиса, зятя Мешулама Муската. Он пожал его мягкую руку и несколько секунд подержал в своей. Мойше-Габриэл, небольшого роста, стройный, в гладком шерстяном пальто и в шелковой островерхой шляпе, не говорил ни слова; в колеблющемся свете единственной свечи его табачного цвета борода отливала янтарем, очки в золотой оправе казались двумя желтыми кружочками.
— Мир тебе, реб Мойше-Габриэл. Как поживаешь, реб Мойше-Габриэл? — спросил ребе. Имя реб Мойше он повторил дважды, что считалось признаком особого расположения.
— Слава Богу.
— Ты приехал с тестем?
— Нет, я приехал один.
— Приходи ко мне после зажжения ханукальных свечей.
— Да, ребе.
Ребе обменялся приветствиями с Мешуламом, Нюней, Шимоном Кутнером и Фишлом, внуком Шимона Кутнера, однако тратить время на беседу с ними не стал; не в его обыкновении было выказывать расположение богатым, выделять их. Сразу после объединенной дневной и вечерней службы раввин совершил обряд зажигания свечей. Когда жена его была еще жива, а Гина была маленькой девочкой, они тоже приходили на эту церемонию; однако уже много лет ребе был один.
Совершался обряд тихо и деловито. Айжа налил масла в медный сосуд и подрезал фитиль. Ребе пропел положенную молитву и поднес к фитилю огонь. В воздухе запахло горячим маслом и паленым холстом. Раввин затянул речитативом ханукальную песнь. По сути дела, он не столько пел, сколько, то и дело вздыхая, что-то бубнил себе под нос. Молившиеся ему вторили. Когда ритуал завершился, молодые люди бросились к длинным столам продолжать игры. К ним присоединились и некоторые хасиды. Никакого святотатства в этом не было: в скамьях и столах, как таковых, нет ничего святого; важно не то, что человек делает, а то, что он чувствует сердцем. Разве для человека набожного не весь мир молельный дом?
После этого ребе удалился к себе, а верующие в большинстве своем разошлись по квартирам, где их уже поджидал ужин: суп, мясо, хлеб и шкварки — и где они могли перед едой выпить коньяку и съесть по куску яичного пирога. За тех, кто не мог себе позволить столь пышный ужин, платили богатые хасиды. Хотя луна в этот вечер не взошла, ночь была ясная: небо было усыпано звездами, ослепительно белел снег. Над печными трубами поднимался дым. Неожиданно ударил мороз, но в домах дров хватало, и в каждой кладовой был припасен гусь, а то и два.
Мешулам, Нюня, Зайнвл Сроцкер, Шимон Кутнер и его внук Фишл остановились в одном трактире. В Бялодревну все они приехали по одному и тому же делу. Даша, мать Адасы, была решительно против помолвки своей дочери и Фишла, да и Адаса наотрез отказалась выходить за него замуж. Зайнвл Сроцкер был известен своим умением разговаривать с молодыми на их языке. Хотя хасидом Сроцкер был набожным, он ежедневно читал польскую газету «Варшавский курьер» и был в курсе всего, что происходило в среде польского мелкопоместного дворянства. Однажды ему удалось даже сочетать браком гойскую девушку и гойского парня. С Адасой он спорил до хрипоты — но ничего не добился. Девушка лишь краснела и бормотала что-то нечленораздельное в свое оправдание. Зайнвл жаловался, что она была большей шиксой, чем все нееврейские девушки, с которыми он имел дело. От нее он уходил измученный, отирая со лба пот.
— Упряма, как ослица, — сообщил он Мешуламу, заявив, что больше унижаться не намерен.
Все шло к тому, что Мешуламу вряд ли удастся на Шабес объявить о помолвке внучки. Однако смириться с поражением он не желал. За свою жизнь ему удавалось справиться и с более серьезными противниками, чем Даша и Адаса. Кроме того, он убедил себя, что прожил долгую жизнь во многом благодаря всем тем победам, которые одержал в бесконечных схватках, и, если он проиграет хотя бы одну, это будет означать, что он скоро умрет. Упрямство невестки и внучки приводило его в бешенство.
Мешулам долго думал и наконец нашел выход из положения. Он поедет к ребе в Бялодревну вместе с Нюней, Шимоном Кутнером и будущим женихом и там подпишет предварительный брачный договор. Для окончательного договора подпись невесты необходима, предварительный же можно заключить и без нее. Ну а в дальнейшем он найдет способ справиться с этими упрямыми гусынями. И Мешулам, и Шимон Кутнер не сомневались: если ребе согласится быть свидетелем при заключении предварительного договора и одобрит его, Даша сопротивление прекратит. Ее собственный отец, кростининский раввин, был верным последователем бялодревнского ребе, и она вряд ли посмеет воспрепятствовать желанию таких авторитетов.
