За окном опускались сумерки. Снег падал медленно, раздумчиво. В окнах напротив зажегся свет. Послышался легкий шум, не громче дуновения ветра, шуршания листьев в лесу. Аса-Гешл затаил дыхание и закрыл глаза. Ах, если б солнце застыло на небосклоне, как оно застыло для Иисуса Навина, если б сумерки никогда не кончались и они, он и Адаса, могли бы вот так, целую вечность, стоять рядом у окна!
Он пугливо покосился на нее и увидел, что и она повернулась к нему. Черты ее лица в сгустившемся сумраке было не разобрать. Ее растаявшие в темноте глаза были широко раскрыты. Асе-Гешлу почудилось, что такое с ним уже было. И тут до него донесся его собственный голос: «Мне так было плохо без тебя».
Девушка вздрогнула и издала горлом какой-то странный звук, словно что-то глотала.
— И мне тоже, — отозвалась она. — С самого начала.
Адаса ушла. Стемнело, но Аса-Гешл свет зажигать не стал. Он лежал одетый на кровати и всматривался в темноту; временами по потолку, теряясь где-то в углах комнаты, пробегал отражающийся в окнах свет. Неужели это и вправду произошло? Наяву это было или во сне? А впрочем, какая разница? Разве наша реальность, как считал Беркли, это не отражение Божественного разума? Ах, какая чепуха! Все ведь гораздо проще; он мужчина, она женщина, и они любят друг друга, вот и все. Она выйдет за него замуж, они будут целовать и обнимать друг друга, и у них будут дети. Нет, ерунда. Ее дед ни за что этого не допустит. А вдруг она уже пожалела о том, что произошло? Но слова, которые она только что произнесла, назад не возьмешь. Они уже стали частью вселенской истории.
В дверь постучали — один раз, второй. В комнату заглянула Гина. При свете, падавшем из коридора, он разглядел ее прическу, уложенные вокруг головы косы, гребни. Длинные серьги в ушах поблескивали в темноте.
— Аса-Гешл, ты спишь?
— Нет.
— В чем дело? Почему ты не ответил, когда я постучала в первый раз? Почему лежишь в темноте? Это из-за визита юной дамы ты пришел в такое замешательство? А впрочем, если честно, я тебя понимаю. Она красивая. Можно я включу свет?
— Да, пожалуйста.
Гина повернула выключатель, и Аса-Гешл сел в кровати. В первый момент электрический свет ослепил его, и он стал тереть глаза кулаками. Гина же оставалась стоять, облокотившись на дверной косяк.
— Скажи-ка, дорогой, ты что-нибудь есть собираешься или у тебя пост?
— Конечно, поем. А почему вы решили…
— И где ты планируешь есть? Я хочу, чтобы ты поел здесь. Может, хочешь прямо сейчас? Принести тебе свежего хлеба с маслом, сыра, яиц?
— Спасибо, я не голоден.
— Никогда не поверю. Ты ведь уже много часов не выходишь из своей комнаты. Ты уж прости, что я вмешиваюсь в твою личную жизнь, но я ведь тебе в матери гожусь.
— Я, право, не голоден.
— Тогда вставай и пойдем со мной в другую комнату. Ты же еще моей столовой не видел. Жильцы разошлись, и тебе никто не помешает. Как видишь, я уже не молода, поэтому бояться тебе нечего.
Аса-Гешл встал с кровати, поправил воротничок и последовал за Гиной в столовую по длинному коридору. Он сел за стол, а Гина вышла и через минуту вернулась с подносом, на котором лежали пирожки, стояла фляжка с коньяком.
— Прежде чем помыть перед едой руки, — сказала она, — выпей коньяку и съешь пирожок. Не хочешь мыть руки — дело твое. Коньяк пей смело — он сладкий и не крепкий; это женский коньяк.
Аса-Гешл пробормотал «спасибо». Гина налила в стакан коньяку, Аса взял пирожок. Он шевелил губами и что-то шептал — то ли ритуальную молитву, то ли вежливое «ваше здоровье». Гина вышла снова и вернулась с маслом, сыром и корзиночкой зернового хлеба на тарелке.
Висевшие на стене старинные часы с длинным маятником и позолоченными гирьками гнусаво захрипели и пробили девять. Гина взглянула на циферблат.
— Всего девять, — вздохнула она. — А я думала, гораздо позже. Надо же, сижу здесь одна-одинешенька, минуты считаю. Ну, рассказывай, что за юная дама нанесла тебе сегодня визит? Не иначе как дочка Нюни Муската, а?
— Да, верно.
— Много о ней слышала, а вот увидела впервые; мы незнакомы. Только представь, Абрам, ее собственный дядя, — и в нее влюблен. Влюблен, и без дураков.
Аса-Гешл судорожно проглотил кусок сыра.
— Дядя Абрам?! Этого не может быть!
— Поживи с мое, и ты на собственном опыте убедишься — на свете бывает всякое. Это считается тайной, но о ней известно всем. Нет, ты только представь! Вот старый козел!
— Но ведь у него есть жена.
— Для Абрама это не имеет никакого значения. Он не просто мужчина, он — огнедышащий вулкан! Жениться на ней он, естественно, не может — даже если б развелся; ему ни за что не дадут. Сам не может — но и другим не даст. С кем ее, говорят, только не сватают — но он ни одного жениха к ней не подпустит.
— Почему?
— Потому что ревнует, вот почему. Неужели непонятно, дурачок? Как это он допускает, чтобы ты с ней дружил, ума не приложу. Откуда она узнала твой адрес?
— Абрам дал.
— Вот видишь! Без Абрама ничего не обходится. У него все под контролем. Они все под его дудку пляшут — и Нюня, и Даша, и Адаса. Шагу без него ступить не могут. Он их словно загипнотизировал.
