А теперь напишу тебе все, как есть, ничего не утаивая. В Асе-Гешле есть немало хорошего: он, например, очень обходителен с чужими людьми, которым ничем не обязан. В каком-то смысле он идеалист. Денно и нощно он только и думает о том, как бы излечить мир, денно и нощно читает книги по философии. При этом он равнодушен и жесток и к тому же безумен. Задайся я целью перечислить тебе все его выходки, написать пришлось бы целую книгу. Вкратце же ситуация выглядит следующим образом: я была готова сделать все, что в моих силах, чтобы он закончил университетский курс и получил какую-то профессию. Я готова была потратить на него все имевшиеся у меня средства. От него же требовались лишь две вещи: добросовестно учиться и вести себя по-человечески. Должна сказать, что за два года совместной жизни я в нем полностью разочаровалась. Я хотела взять в аренду дом и обставить его, чтобы у нас было настоящее, уютное жилье, однако он отказался наотрез, и в результате мы до сих пор вынуждены жить в меблированных комнатах. Я думала, что со временем он захочет, как все нормальные люди, иметь ребенка, однако он предупредил меня, что, если я забеременею, он убежит и я никогда его больше не увижу. Так бы оно, скорее всего, и было, ведь у этого человека напрочь отсутствует чувство ответственности. Дважды я не убереглась (оба раза виноват был он) — и он заставил меня избавиться от ребенка, поставив мою жизнь под угрозу. Во второй раз у меня было сильное кровотечение и очень высокая температура. Врачи здесь эту операцию не делают, и мне пришлось идти к старухе акушерке, к тому же нееврейке. Только чудом я осталась жива.
Дорогая матушка, я знаю, мне не следовало тебе об этом писать. Представляю, сколько страданий я доставлю тебе этим письмом, но кому еще могу я излить свою душу?! Сразу после свадьбы он начал стыдиться меня, как будто я была прокаженной. Он запретил мне ходить с ним в ресторан, где он встречался со своими русскими дружками, сущим сбродом — таким, как они, в зоопарке самое место! Только вообрази, я, видите ли, недостаточно хороша собой и малообразованна, чтобы общаться с этими ничтожествами. Он даже скрывает, что женат, чем ужасно меня обижает. И никогда никого не приглашает к нам домой. Вместо того чтобы учиться самому, он полдня дает уроки детям. Бегает по урокам — лишь бы не брать у меня ни копейки. Говорит мне со всей откровенностью, что уроки дает, поскольку хочет от меня уйти и ничем не быть мне обязанным. Когда сердится, начинает кричать и несет такое, что кажется, будто он сбежал из сумасшедшего дома. Набрался идей какого-то философа-женоненавистника, какого-то психа, еврея, обратившегося в христианство и в возрасте двадцати трех лет покончившего с собой. Говорит — Аса-Гешл, я имею в виду, — что не хочет ребенка из страха, что может родиться девочка, а не мальчик. И это лишь один пример его безумия. Здесь принято ложиться рано; в девять вечера город уже спит. Он же не засыпает до трех утра: либо читает, либо пишет никому не нужный вздор, который потом выбрасывает. А наутро до полудня валяется в постели. Из-за такого образа жизни нас уже несколько раз просили освободить комнату, ведь в Европе люди цивилизованные, они не понимают этих диких русских привычек. О том, чтобы садиться за стол в одно и то же время, и речи быть не может. Весь день он постится, зато среди ночи у него внезапно просыпается аппетит. Я бы его, видит Бог, давно бросила, но, когда ему нужно, он умеет подольститься, становится нежным, внимательным, говорит вещи, от которых сразу же становится тепло на душе, уверяет, что любит.
