Максим пошел дальше. И снова удивлялся, глядя на горы: они все еще были далеко. Впереди не было никаких признаков селения — лишь белые горбы вдоль прорытых в степи, засыпанных снегом арыков да заросли камыша, шевелившего на ветру нежными султанами.
В поле никого не было. Только вороны изредка пролетали над белым скирдом соломы; присев на вершину скирда, они оглушительно каркали и снова исчезали. В камышах вдруг появлялась заблудившаяся сова. Она отдыхала на столбике у дороги — серая, рогатая — и, заслышав шум, снова улетала неизвестно куда.
Максим продолжал идти, но расстояние до гор не уменьшалось. Они все еще были далеко, а за ними, еще дальше, синели величественные очертания вершин Тянь-Шаня. Никогда не думал Максим, что придется побывать в этих местах.
Он шел, выбиваясь из последних сил. Горы потемнели, вершины их затуманились. Телефонные столбы уходили вдаль, постепенно уменьшаясь; вдали казались они не больше спичек. И не больше спичечных коробок были показавшиеся там домики.
Сумерки сгущались, и селение исчезало на глазах, как бы растворяясь в темноте. Стало тоскливо, но вдруг вспыхнули огоньки — целое созвездие электрических фонарей. Максим догадался, что это и есть колхоз «Красный путь».
Теперь уже никакая усталость не могла его задержать. Хотелось сократить расстояние, перешагнуть, пролететь пространство, разделявшее его с семьей. Казалось, на последнем километре он не выдержит и просто побежит, как бегут бойцы в атаку. Но Максим сдержал себя; он знал, что его ждут, и спокойно, уверенно продолжал шагать, налегая на давно отяжелевший костыль.
Фонари наконец приблизились, показались освещенные окна крайних домов. Максим заметил мальчишек, катавшихся на санках, и спросил, где школа. Узнав, кто ему нужен, ребята взялись проводить.
«Клава ждет», — радостно подумал Максим, направляясь вслед за мальчишками к освещенному домику.
Он приближался к дому, когда вдруг повалил большими хлопьями теплый, влажный снег, освежавший лицо. Это еще больше подняло настроение. Максим постучал и удивился, услышав старческий голос за дверью. «Наверное, няня», — подумал он и вошел в комнату.
Маленькая старушка с сухоньким, но добрым лицом посмотрела на него удивленно, даже с некоторым испугом, но, заметив костыль и выдвинутую вперед утолщенную ниже колена ногу, успокоилась.
— Добрый вечер, — сказал Максим так, будто он только вчера ушел из этого дома. — Не ожидали?
— Здравствуйте, — приветливо сказала старуха. — Нет, ожидали.
Счастливый и возбужденный, Максим поставил посреди комнаты чемодан и сел на стул, чтобы отдышаться.
Жадными глазами рассматривал он комнату. Было тепло и уютно. Максим словно вернулся в свой дом, в Сороки. Здесь только комната была немного уже и окна меньше, но все это: портрет Тараса Шевченко в углу, знакомая вышитая скатерть на столе, украинская плахта вместо коврика на спинке дивана, копия «Золотой осени» на стене, семейная фотография, на которой Максим изображен вместе с Клавой и Ленечкой, — все это свое, родное, близкое сердцу.
«Клава, очевидно, ушла в детский сад, за сыном», — решил Максим. Он был рад, что старуха молчала. Ему самому надо было собраться с мыслями; хотелось просто посидеть несколько минут неподвижно, отдыхая и наслаждаясь своим счастьем. Вдруг он заметил маленькое фото в овальной рамке, прислоненной к флакону с зеленоватым одеколоном. Максима охватила тревога: это был портрет незнакомого человека. Портрет был вставлен в рамку, в которой когда-то находилась фотография годовалого Ленечки.
— Кто это? — спросил Максим, обращаясь к старухе, спокойно занимавшейся вязаньем чулка.
— Леня, — ответила старуха.
Максим рассмеялся. Он думал, что старуха по рассеянности вставила вместо Ленечкиной фотографии случайно подвернувшийся под руки портрет какого-нибудь артиста. Это был в самом деле молодой мужчина с красивым актерским лицом.
— Где же хозяйка? — опросил Максим повеселевшим голосом.
— А она вас встречать поехала.
— Меня?
— Ага. Вот как вы должны были прийти, она в колхоз ушла. На машине поедет, так что быстро домой вернется. Вы посидите.
— А где же Ленечка? — спросил Максим, обеспокоенный тем, что в комнате не видно детской кроватки.
Старуха не успела ответить. У дома загудела машина, и в комнату ввалился мужчина с сумкой и свертками в руках. На голове у него была побелевшая от снега шапка-ушанка. Высокий и плечистый, он в то же время был удивительно подвижен. В первую минуту он не заметил Максима, да и Максим не успел разглядеть его.
Вошедший торопливо, как это делают люди, попавшие с мороза в теплую комнату, начал раскладывать принесенные им предметы в разных местах. Привычным движением открыв дверцу буфета, он поставил на полочку консервные банки, затем положил в ящик стола папиросы и спички, а на стол хлеб, вынутый им из плетеной сумки. Наконец, весело крякнув, снял шапку, стряхнул с нее снег за порог и повесил на гвоздь у дверей. Потом распахнул пальто и в этот момент заметил сидящего в углу постороннего человека.