Продолжая злиться, тетка заставила меня поесть. Я решил не раздражать ее и молча стал жевать жесткие кукурузные лепешки, запивая их теплой водой. Из лесу доносился запах цветущей вербы, и я подумал об одной весне, когда так хорошо жилось. Вспомнил Нину и начал рассказывать о ее смерти. Тетка молчала и вдруг спросила:.
— Где же ее убило?
— Возле станции. Знаете, где палисадничек. Под старыми тополями.
— Дура, — прервала меня тетка Варвара. — Лезла куда не следует. Надо было сидеть в траншее.
Я больше не мог выдержать. Я приподнялся, решив дать отпор тетке Варваре. Но в это время послышались шаги. Дядька Никита ввалился в землянку и, не обращая внимания на жену, стал рассказывать:
— Так это-таки правда, что партизаны опять объявились в наших краях. Под Вербовкой немцев побили и обоз захватили.
Я вспомнил о тетради, которую партизаны должны передать матери, если погибну.
— Знает ли Полевой, что я жив?
Дядька Никита посмотрел на меня так, словно впервые услышал это имя.
— Полевой? Он без вести пропал.
Это ошеломило меня.
— А Кирилюк?
— Убили.
— А Дубовик? А Ковальчук? А Зализняк?
— Тоже пропали без вести. Фашистского генерала убили и сами исчезли. Что с ними немцы сделали — не знаю. Долго у нас не было партизан, а теперь новый отряд появился. Тарас Трясило командует. Ух, и боевой же командир, говорят!
— Тарас Трясило? — переспросил я, чувствуя, что дядька Никита, как всегда, сочиняет. — Это же знаменитый гайдамак. Про него Шевченко писал!
В доказательство я прочел на память несколько строк из «Кобзаря».
Дядька Никита помотал головой, потом начал рассказывать о подвигах Трясило. Он был неуловим, этот храбрый партизан. Многим стало казаться, что это в самом деле вымышленный герой.
Я спросил, обращаясь к дядьке Никите:
— Вы его видели?
Я по глазам заметил — дядька хотел сказать: «Видел», но, поймав на себе насмешливый взгляд Варвары, нахмурился:
— Он со мной через одну дивчину связь держит. Она связист в партизанском отряде. К нему никого не подпускают. Сначала я и сам думал, что сочинили этого самого Трясило, чтоб веселее жилось. Но когда фашистов под Вербовкой разбили, тут могли бы поверить даже такие, как моя жинка.
Однажды в нашей землянке появилась девушка, назвавшая себя Наташей. Она была в грубом крестьянском ватнике и сапогах. Кто она? Откуда? Этого мы не знали. Тетка Варвара встретила ее недоверчиво. Каюсь, я сам подумал вначале: не провокатор ли? Поэтому на ее осторожный рассказ о партизанах равнодушно ответил:
— Какое нам дело до партизан!
А тетка поспешно прибавила:
— Мы себе живем в лесу и никого не трогаем.
Наташа посмотрела таким взглядом, что даже тетка не выдержала и отвернулась. Остановив удивленные глаза на мне, Наташа вдруг спросила;
— Ты кто такой? Откуда?
— А тебе что до него? — всполошилась тетка Варвара. — Это мой сын, Омелько… с детства парализованный.
— По-моему, ваш Омелько ранен, — упрямо сказала Наташа.
Тетка готова была с кулаками накинуться на непрошенную гостью, но тут появился Никита. Он пожал руку Наташе, как старой знакомой, и весело сказал:
— Ага, разыскала все-таки нашу хату… Ну, как там Трясило поживает?
С этого дня Наташа стала изредка заходить к нам, как к своим знакомым. Она с удовольствием рассказывала о делах партизан, словно не замечая, что мы ей не верим. Я по-прежнему был для нее Омелькой, сыном Варвары и Никиты Коваленко. Больше всего боялась тетка, как бы девушка не узнала, что мы — Наливайко. Тетке казалось, что Костя Ворона жив, что вместе с немцами он разыскивает меня. Может быть, Наташа из их компании?
И тетка Варвара говорила Никите, угрюмо покачивая головой:
— Нашел ты ее на свою голову. Заведет она тебя, окаянного, что и домой не вернешься.
Внешним видом дядька Никита напоминал запорожца. Лицо казалось не в меру суровым, густые брови свисали на глаза, пышные усы закрывали весь рот. Он был плечист, грузен, но необычайно подвижен.
Короткая, тупорылая трубка его часто меняла свое местонахождение: из голенища переходила в карман, из кармана в руку, из руки в левый угол рта, из левого — в правый… И все дымила, дымила, дымила…
Когда он хохотал, трудно было удержаться от смеха, даже если хотелось плакать. Когда он что-нибудь рассказывал, все умолкали. Стоило ему повысить голос, и собеседнику становилось не по себе.
Он был упрям и непокорен, но как только появлялась тетка Варвара, сразу же увядал. Трубка переставала дымить, суровые складки на лбу исчезали, под усами появлялась виноватая улыбка.
Дядька Никита вырыл землянку в лесу и ждал разгрома немцев, занимаясь охотой. Он верил, что Красная Армия вернется, только не знал, когда это случится. Тетка то насмешливо улыбалась, то безнадежно качала головой. Она давно примирилась с мыслью, что больше не увидит Гришу.