В ту ночь Завиловский пытался написать стихотворение под названием «Паутинка», а на другой день захотелось увидеть ее – он уже тосковал по ней.
Но пойти прямо к пани Бронич не решился и дождался, пока не настало время чаепития, чтобы застать их всех вместе в гостиной. Основская встретила его очень радушно, с веселым смехом, а он, поздоровавшись, взглянул на Линету, и сердце у него заколотилось: на лице ее отразилась неподдельная радость.
– Знаете, что я подумала, когда вы исчезли? – с обычной своей непосредственностью сказала Анета. – Наша «Тростинка» обожает мужчин с бородой, вот я и решила, что вы хотите себе бороду отрастить.
– Нет, нет! Будьте таким, каким я вас впервые увидела, – живо отозвалась «Тростинка».
– Прятались от нас, пан Игнаций, прятались, не отпирайтесь! – полуобняв Завиловского, сказал Основский с фамильярностью светского человека, умеющего сразу установить приятельские отношения. – Но я нашел способ, как его привадить. Пусть Линетка примется за его портрет, тогда ему придется бывать у нас ежедневно.
– Какой ты у нас умник, Юзек! – захлопала Основская в ладоши.
Юзек просиял от удовольствия, что удостоился жениной похвалы.
– А что? Неплохо придумано! Правда, Анеточка?
– Я уже думала об этом, – ответила своим грудным голосом панна Кастелли, – но боялась показаться навязчивой.
– Я к вашим услугам, – сказал Завиловский.
– Тогда в четыре часа, после Коповского, – сейчас темнеет поздно. Впрочем, скоро я кончу возиться с этим несносным Коповским.
– Знаете, что она про него сказала? – начала было тетушка Бронич.
Но панна Кастелли не позволила ей докончить. Помешало и появление в гостиной Плавицкого, который расстроил общий разговор. Плавицкий был без ума от Анеты, с которой познакомился у Марыни, и не скрывал этого, а она беззастенчиво с ним кокетничала на потеху себе и остальным.
– Садитесь, папочка, вот сюда, со мной рядышком, нам будет с вами хорошо, правда ведь?
– Как в раю, как в раю! – восклицал Плавицкий, похлопывая себя по коленям и от удовольствия высовывая кончик языка.
Завиловский подсел к панне Кастелли.
– Я счастлив, что смогу у вас бывать каждый день… – сказал он. – Но это отнимет у вас много времени.
– Ну и что из этого! – отозвалась она, глядя ему в глаза. – На вас тратить время не жалко, не то что на других. Я не настаивала, оттого что боюсь вас.
Теперь он в свой черед взглянул ей в глаза и сказал с ударением:
– Не надо меня бояться.
Линета потупилась, и наступило неловкое молчание.
– Почему вы не приходили так долго? – минуту спустя спросила она, понизив голос.
«Потому что боялся», – чуть не сорвалось у него с языка; но это значило зайти слишком далеко, и он ответил:
– Писал.
– Стихи?
– Да, стихотворение «Паутинка». Завтра принесу. Помните, в день нашего знакомства вы сказали, что хотели бы стать паутинкой? С тех пор у меня все время перед глазами паутинка, летящая по воздуху.
– Она летит… но не сама, – отвечала панна Кастелли. – Самой ей высоко не подняться, если только…
– Если – что? Почему вы не договариваете?
– Если не увлекут крылья какой-нибудь огромной птицы…
И она быстро встала, поспешив на помощь Основскому, который пытался открыть окно.
У Завиловского потемнело в глазах. Ему казалось, он слышит, как кровь стучит у него в висках.
Из забытья его вывел медоточивый голосок тетушки Бронич:
– Старый пан Завиловский говорил, что вы родственник ему, но бывать у него не хотите, а он посетить вас не может из-за подагры. Почему вы у него не бываете? Такой любезный, благовоспитанный человек! Навестите, доставьте ему удовольствие. Зайдете к нему?
– Хорошо, зайду, – отвечал Завиловский, который был на все согласен в ту минуту.
– Вот какой вы добрый, уступчивый! И с кузиной своей Еленой познакомитесь. Смотрите только, не влюбитесь – тоже барышня очень томная.
– Это мне не грозит, – засмеялся Завиловский.
– Говорят, она в Плошовского была влюблена, в того, который застрелился, и теперь вечный траур по нем носит в сердце. Когда вы к ним пойдете?
– Завтра, послезавтра… Когда вам будет угодно.
– Они, видите ли, уезжают скоро. Лето ведь не за горами. А вы куда летом собираетесь?
– Не знаю. А вы?
– Мы еще не решили, – услышав вопрос Завиловского, поспешила ответить панна Кастелли, которая тем временем вернулась и сидела неподалеку с Основским.
– Мы собирались в Шевенинген, – продолжала пани Бронич, – но с Линеткой это не так просто… Вокруг нее, – понизила она голос, – всегда столько поклонников увивается, вы не поверите; так и льнут. Да и при чем тут верить, не верить, достаточно на нее взглянуть. Муж-покойник как в воду глядел, когда ей еще только двенадцать было. «Вот посмотришь, – говорил, – сколько с ней будет хлопот, когда подрастет». Так оно и вышло, хлопот хватает. Муж вообще много чего предвидел… Я вам не говорила, он был последним Рю… Ах да, говорила! Своих детей у нас не было – первенец наш умер, а муж был старше меня на сорок лет, в последние годы относился ко мне… как отец.
«Какое это ко мне имеет отношение?» – подумал Завиловский.
