— «…Здравствуйте, моя дорогая матусенька! Что же вы молчите, ничего мне не отвечаете? Я вам уже десять открыточек послала, а от вас получила только одну…»
— Она и не знает, что мать забрали?
— Помолчи! Откуда ж знать ей?
«…получила только одну. Работали мы в саду. Когда сказали: „Василинка, тебе письмо“, я не знала, как и бежала за этим письмом. А это письмо от моей роднюсенькой матери. Я вас каждый день вспоминаю, и как придет воскресенье, то только лежу и плачу… Но вы, мама, обо мне не печальтесь, потому что там, где я и Настунька, миллионы народа, так что мы не одни в беде застряли. Погода у нас хорошая, да только часто хмары налетают, и дожди очень большие идут…»
— Это наши на них бомбы кидают, — уверенно сказала Степанида. — Малашка Бойченкова тоже все время про дожди отписывает…
— Настунька еще точней пишет, — сказала Пелагея. — На, читай, Варька… Вот с этих строчек читай…
«…Немцы сейчас женятся, музыка играет, аж земля трясется. Тут у нас чутка есть, что с Харькова уже „идут“. Ой, мамочка, когда же мы дождемся того времени, чтобы домой идти?»
— Ты дальше читай, — потребовала Девятко. — Она еще точней пишет.
«…Мама, к зиме ожидайте „гостей“. Верно, через год и я приеду до вас, только не в гости, а навсегда…»
— Бабоньки! — воскликнула Варвара. — Надо ждать гостей! Убей меня бог! Все наши парубки и дивчата про одно и то же пишут. — Поведя глазами вокруг, она встала, коротко бросила: — Давайте вязать! Видите, пылюка на бугре поднялась. Несет какого-то нечистый…
Женщины, завязав лица платками от солнца, разошлись по загонке.
Полицай пронесся на велосипеде мимо, издали угрожающе помахивая резиновой палкой:
— Вот я до вас вернусь! Празднование себе устроили…
Тьфу на тебя, пьянчужка, плюнула ему вслед Степанила и со злостью ухватила грабли.
Солнце стояло уже высоко. Нещадно палили прямые, знойные лучи.
Работали молча. Вязали скошенное накануне стариками, лениво стягивали в крестцы. В реденьком, низком жите без звучно пробегали полевые мышата, на меже и проселочной дороге столбиками маячили разжиревшие, как амбарные коты, суслики.
Малынец приехал в полдень на одноконной бедарке. Покряхтывая, слез, пустил кобылу пастись к меже и, вытерев с лица пыль, подошел к вязальщицам. Постоял, посмотрел.
— Обедали?
— Мы мечтали, что нам пан староста привезет чего поесть, — сказала с иронической усмешкой Варвара.
— Кгм… Это ж с каких-таких радостей?
— Самый завалящий хозяин всегда своих работников харчевал.
Малынец взглянул на нее исподлобья, сумрачно сказал:
— Садитесь… Я вам новости расскажу. — Он извлек из кармана сложенный номер «Голоса Богодаровщины», развернул. — Так вот, слухайте… Тут эта… диклорация…
— А что оно такое?
— Стой, не перебивай! Прочитаю — поймешь… — Малынец, сосредоточенно посапывая, разыскал в газете нужное место: — Вот… для восточных областей Украины. Подписал… этот… постой… От имени германского правительства подписана райхсминистром Розенбергом. Третьего июля тыща девятьсот сорок третьего года.
— Чего там он брешет?
— Но, но! Я тебе побрешу! Тут про частную собственность писано. Вся земля вам у чаственность переходит, как до революции. Бери, сей, паши… Без никаких колхозов, стало быть… — Малынец обежал глазами потупленные лица женщин. — Вы, дуры, вижу, не понимаете? Вам немцы землю в собственность дают, а вы молчите.
— Они что же, привезут нам землю из Германии? — с невинным видом спросила Степанида.
— Обратно дура!. А вот это что тебе? Плохая земля?
— Эта? Здо-орово! Она ж колхозная.
— Была колхозная, а теперь наша, крестьянская.
Варвара, загадочно поблескивая глазами сквозь щелочки желтого, под масть волосам, платка, звонко произнесла:
— Дядько Микифор… Извиняюсь, пан староста, можно вопрос задать?
— Подожди… Про землю все понятно?
— Понятно.
— Ну, давай вопрос.
— Что это у нас такая погода стоит тихая, в из Германии пишут, дожди да дожди… Гроза все время, аж земля трясется. Климат переменился или как?
Малынец дернулся.
— Ты агитацию не пущай! Я тебя насквозь вижу.
— При чем тут агитация? — возмутилась Варвара.
— Про погоду спрашивает, а вы сразу… агитация, заступились за нее женщины.
— Сказать ничего нельзя!