Остап Григорьевич тем временем сложил в углу, на лавке, свою походную котомку, снял картуз. Гладя голову Сашка, который не отходил от него, он сказал жене:
— Спросить о многом надо, а сердце подсказывает, что лучше не спрашивать… Ну, все-таки говори… От Степана вот слыхал, как с внучонком получилось… А Шура где?
— Нету ее.
— Забрали?
— Забрали туда, куда и Витю.
Ничем не выдал Остап Григорьевич скорби, только и заметила Катерина Федосеевна, как медленно поднес он руку к горлу; его душила спазма.
— А от Василинки ничего нового не слыхать?
— Открыточек много присылала… Горюет дуже в чужой стороне… Про свата знаешь? Кузьму Степановича?
— Нет. А что?
— Расстреляли его…
Слишком печальны были вести, которые довелось Катерине Федосеевне сообщить своему старому. Но за два года он много повидал горя и не рассчитывал на то, что беда минует его семью и родное село…
— Сваху покликать нужно бы, — сказал он. — Трудно ей сейчас одной.
Катерина Федосеевна послала Сашка за Пелагеей Исидоровной. Пока он бегал, собрала на стол.
Увидев Остапа Григорьевича и Степана, Пелагея Исидоровна заплакала. Ее не стали утешать, зная, что слезы облегчают.
— Ну, садитесь за стол, — приглашала Катерина Федосеевна. — Правда, угощать особенно нечем, извиняйте.
— Начальника, стара, приглашай, — посоветовал Остап Григорьевич. — Квартиранта.
Лейтенант от приглашения не отказался, но пришел позже, когда чарка уже обошла один круг. Ее пили, помянув тех, кто никогда, уже не сядет за стол рядом с живыми: Кузьму Степановича, Ганну и Тягнибеду, Александру Семеновну с Витюшкой… Не забыли и капитана Жаворонкова, чья скромная могилка над Днепром напоминала людям о подвиге советского командира…
Лейтенант, принесший с собой две бутылки трофейного вина, предложил выпить за народных мстителей.
— Никогда не померкнет их слава, — сказал он торжественно. — Что скрывать? Часто им было тяжелее воевать, чем нам, фронтовикам… В тылу врага, в отрыве от родины… За славных партизан!..
Стоя, он чокнулся сперва с Остапом Григорьевичем, потом со Степаном. Намеревался выпить и неожиданно услышал зычную команду «смирно», поданную за окнами старшиной, и тут же другой голос, произнесший добродушно: «Вольно!»
Лейтенант выглянул в окно, пробормотал удивленно:
— Генерал идет!.. Прошу извинения…
Глядя в окно, Остап Григорьевич видел, как лейтенант, на ходу надев фуражку, сбежал с крыльца, о чем-то доложил. Генерал поздоровался с ним за руку и, что-то спросив, направился к хате.
— До нас идет! — Остап Григорьевич нерешительно встал из-за стола. Подкручивая усы, отряхивая пиджак, пошел к двери.
— Проходите, пожалуйста, сюда, — гостеприимно приглашал он, распахивая дверь. — Тут у нас трошки собрались…
Генерал вдруг сильным движением руки привлек и обнял его:
— Не узнаете, батько?
Остап Григорьевич изумленно откачнулся и, посмотрев в его лицо, крикнул:
— Ванюша!.. Глянь, мать, кто это!
Иван Остапович, радостно улыбаясь своей широкой улыбкой, встал на пороге, снял фуражку.
Катерина Федосеевна, пристально вглядываясь, шагнула вперед на какую-то долю секунды она приостановилась, усомнившись, действительно ли этот высокий, ладный мужчина — ее сын?
Приглаживая волосы и все так же улыбаясь, он пошел к ней.
Катерина Федосеевна почти упала на его руки, прижимаясь щекой к мягкому сукну шинели, тихонько и жалобно заплакала.
Иван Остапович прикоснулся губами к прядке поседевших волос на ее виске, потом ласково повернул мокрое от слез лицо матери к себе, глядя в глаза ей, сказал:
— Взгляните, кого привез вам.
Катерина Федосеевна вытерла глаза и, словно боясь потерять Ивана, продолжала держаться за рукав его шинели. Кто-то положил сзади на ее плечо руку:
— Да отпустите же, мама… Я с вами тоже хочу поцеловаться.
Катерина Федосеевна обернулась. С трудом узнала она в красивой, стоявшей рядом с Пелагеей Исидоровной молодой женщине свою младшую невестку.
Оксана, блестя увлажненными глазами, поцеловала свекровь. Держа ее сухие, шершавые руки в своих, сказала:
— Ну; сообщу вам главное… Жив наш Петрусь… Воюет, офицером стал…
Иван Остапович в это время успел еще раз обнять отца, поздоровался с остальной родней. Шутливо покряхтывая, приподнял младшего братишку.
— Нет, опоздал я, Сашко, тебя нянчить, — смеясь, сказал он. — Вишь, гвардеец какой подрос…
Сашко восхищенно разглядывал генеральские погоны, фуражку с витым золотым шнуром над блестящим козырьком. Он единственный не понимал, как светлая радость встречи семьи с Иваном идет рядом с безмерным горем.
С загорелого до черноты, сухощавого лица Ивана Остаповича еще не сошла веселая улыбка, когда он, поведя вокруг серыми глазами, озадаченно спросил:
— А где же… Где Александра Семеновна?.. Ганнуся?.. Шура ведь у вас жила, папа?
Часто замигав ресницами, Остап Григорьевич сдавленно сказал:
— Не уберегли, сынок… Шуру с Витюшкой и Ганну не вернешь уже…….
— Как?…